Воспоминания Алексея Гавриловича (Голага Цаппоевича) ХАМИЦАЕВА (1901-1967).

ВОСПОМИНАНИЯ

Алексея Гавриловича (Голага Цаппоевича) ХАМИЦАЕВА (1901-1967)

 

После окончания Закавказского Коммунистического Универ­ситета в марте 1930 года я прибыл в распоряжение Северо-Осетинского обкома ВКП/б/. Секретарем обкома ВКП/б/ тогда работал т. Пидковский.

Нас, окончивших ЗКУ, было несколько человек. Во время бе­седы с нами т. Пидковский дипломатично разведал настроение каждо­го из нас в отношении дальнейшей работы. Двое из наших товарищей прямо сказали, что оставление их в Северной Осетии, тем более посылку их в районы на работу считают нецелесообразным для себя, поскольку они акклиматизировались в течение четырех лет в Закав­казье и просили отпустить их обратно в Тбилиси. Тов. Пидковский попросил у одного из наших товарищей удостоверение об окончании Комвуза. На обложке удостоверения была тиснута надпись: "Будем как 26 Бакинских Комиссаров". т.Пидковский передал об­ратно хозяину удостоверение и попросил ого прочитать, что написано на обложке, но его это ничуть не смутило. т.Пидковский встал из-за стола, сделал два шага в сторону и показал левой рукой на двери этим двум товарищам. У Пидковского в кабинете нас осталось двое.

- Ну как, вы тоже акклиматизировались? - спросил Пидковский.

- Нет! - ответили мы, - мы посланы в ваше распоряжение, куда и на какую работу хотите, посылайте нас.

Пидковский вытащил из ранее распечатанного секретного конверта наши характеристики. Видимо он их читал вчера, но ещё раз просмотрел их. Минут десять беседовал он с нами и решил послать меня в Дигорский район заведующим отделом агитации и пропаганды райкома партии. Другого товарища - в Алагирский район зав.теноргом райкома партии.

Как известно, в 1930 году вопрос об организации колхозов, а на основе этого раскулачивание кулацких крестьянских хозяйств явился более актуальным, чем когда-либо. Поэтому встал вопрос об укреплении более подготовленными кадрами низовых партийных организаций на селе.

В июне 1930 года на одном заседании бюро райкома партии стоял вопрос об укреплении руководства низовых парторганизаций. Наряду с другими парторганизациями стоял вопрос о территориаль­ной парторганизации селения Чикола. Тогда секретарем Чиколинской парторганиза­ции работал т. Тадеев. Он справлялся с работой неплохо.

Но контрреволюционная банда, если верить т. Тадееву, подбрасывала записки в его дом с угрозой, если он не уйдет с этой работы, то ему не поздоровится, т.е. его убьют. Задолго до заседания бюро Райкома партии, о котором идет речь выше, т. Тадеев почти каждый день звонил в Райком и просил освободить его от секретарства Чиколинской парторганизации. Как выяснилось дальше, действительно бандиты угрожали ему убийством.

На заседании бюро Райкома партии встал вопрос о замене т. Тадеева другим товарищем. Начали подбирать кандидатуру. Вызва­ли т. И.Р., который категорически отказался ехать в сел. Чикола секретарем парторганизации вплоть до сдачи своего партбилета. Рекомендовали другого товарища – М.М. То же самое, отказался. Свой отказ подкрепляли невнушительными доводами. Получили соответ­ствующие партвзыскания.

Если строго следовать требованиям Устава коммунистической партии большевиков, то эти товарищи, отказавшиеся поехать работать в сел. Чикола, подлежали исключению из партии, а не партийному взысканию. Но тут дело заключается совершенно в другом.

Чикола отличалась, по сравнению с другими селами, своим отрицательным отношением ко всему тому хорошему, что давала Советская власть трудящимся. Что это так, я хочу подтвердить хотя бы двумя - тремя фактами.

Чикола является одним из крупнейших сел республики. В 1930 году в нем насчитывалось немногим меньше 1000 дворов с населением около 5000 человек. Со дня основания сел. Чикола прошло к 1926 году около 90 лет.

И вот жители этого села в течение более 80 лет пользовались грязной, вонючей водой, которая протекала посреди растянутого, как веревка, села. Эта речка, если можно её назвать речкой, начало своё брала с местности веч­ной мочажины, куда стекались летние дождевые воды из оврагов лес­ных массивов Черного леса. Благо, если весна, лето оказывалось дождливым, а если нет, тогда эта самая речка исчезала. Население шло в поисках воды.

Где-то в русле речки в глубоких ямах стояла вода, покрытая поверху зеленой пленкой, на которой дружно расседались миллионы комаров. Появлялась болезнь - лихорадка. В каждом доме или через двор - больные от лихорадки. Такие же трудности испытывали и зимой вплоть до того, что приходилось везти воду с реки Урух за 4-5 километров. Хорошо, если у кого было на чем привезти воды.

И вот пришла Советская власть. В 1925 году начались изыскательские работы на водопровод будущего Дигорского оросительного канала.

По проекту, Дигорский канал должен был взять свое начало немного ниже реки Сахолидон, которая впадает в Урух с запада и выходит наверх на поляну примерно в 600-700 метрах от дороги в с. Хазнидон к югу.

Как-то на общем сходе граждан сел. Чикола был поставлен вопрос о строительстве Дигорского канала, который будет строиться за счет государственных средств. К общему удивлению нашлись среди выступающих люди, которые с пеной у рта доказывали, что этому плану не суждено осуществиться, т.к. сам бог знал, по какому руслу пустить реку Урух. Большевики, говорили они, могут осуществить свой задуманный план в отношении Дигорского канала лишь тогда, когда солнце встанет на западе и зайдет на востоке.

Другой пример. Как известно в с. Чикола до Советской влас­ти не было ни одной школы. Правда, были два-три учителя, которые обучали детей в частных домах с условием, что родители школьников оплачивают зарплату учителям и аренду комнат под так называемую школу. Но зато были медресе, где обучали детей на арабском языке богослужению, т.е. законобожию. Короче говоря, и учителя сами ничего не понимали, тем более ничему не могли научить детей, разве отдельным арабским фразам. Но зато вдалбливали в голову детей всякую чушь: «Нет бога, кроме бога одного на небе, святого Магомета на земле». Оттуда уходили фанатиками и проповедо­вали эти муллы, эфенди и прочие, темноту неграмотному народу: «Что я делаю, не делайте, а что я говорю - делайте».

Сразу же после укрепления Советской власти, встал вопрос о строительстве школы в с. Чикола. Немало сил понадобилось на то, чтобы уговорить "передовиков" села по этому вопросу. Вся эта религиозная каста препятствовала ходу строительства школы. Распускали слухи, что в школе будут учить детей против религии, оттуда выйдут безбожниками и т.д.

Школа десятилетки была построена. При открытии школы присутствовали: зав. Облоно Дзагуров Губади А., Абаев Ш., Бердиев Д., и многие другие.

Первое время в школу начали ходить только мальчики. Родители категорически воспрещали девушкам ходить в школу. Потре­бовалась большая работа, агитация, и только после этого начали появляться в школе группами по две и больше девушки. В течение учебного года, ломая всякие порядки учебного плана и программы, продолжали прием девушек. В этом большую, даже основную роль сыг­рал коллектив учителей во главе с опытным директором этой школы Бердиевым Дударом.

И третий факт - это о коллективизации крестьянских хо­зяйств с. Чикола, о чем пойдет речь дальше.

Учитывая такую тяжелую обстановку работы в с. Чикола, потому-то и не были исключены из партии, рекомендованные тогда и отказав­шие поехать на работу в с. Чикола, товарищи.

За один год были освобождены или сняты со взысканием че­тыре секретаря территориальной парторганиза­ции с. Чикола. Басиев Н., Косраев А., Галаев С., были сняты с работы с партийным взысканием, а Тадеев Xусин освобожден по его настойчивой просьбе.

Возвращаюсь к заседанию бюро райкома партии, о котором речь шла выше.

На этом заседании присутствовал заведующий отделом агита­ции и пропаганды Северо-Осетинского обкома ВКП(б) т.Лайт. После долгого обсуждения вопроса о кандидатуре секретаря Чиколинской парторганизации, я выставил свою кандидатуру. Секретарь РК ВКП(б) т. Цагаев Дз. обрушился на меня и говорит: "оставь свои шутки". Я встал и серьезно убедил членов бюро в том, что охотно иду на эту работу. Тогда т. Лайт встал и пошёл в другой кабинет.

Как видно т. Лайт созвонился с секретарем обкома ВКП/б/. Вернувшись, т. Лайт доложил о результатах своего звонка. Пидковский, говорит Лайт, согласен на посылку Хамицаева на работу в с. Чикола.

На следующий день т. Цагаев взял меня с собой и мы поехали на тачанке в с. Чикола. На бюро партячейки избрали меня секретарем. Членами бюро были тт. Хасцаев А., Албегонов А., Мазуркевич (двадцатипятитысячник) и ещё один, не помню фамилии. Это было 7 июня 1930 года.

На бюро меня ознакомили с некоторыми вопросами, как-то: списки раскулаченных хозяйств, списки лишенных права голоса, о налогах на крестьянские хозяйства, о банде и участниках её из сел. Чикола, о заготовленной кукурузе, подлежащей сдаче государству, как её расхищают и т.п.

На следующий день ко мне в кабинет ворвался мужчина лет под шестьдесят, высокого роста, с длиной палкой в руках, под мышкой два завернутых мешка. Подошел прямо ко мне и застучал пал­кой о пол:

- Вас, чертей, сам бог не запомнит, - говорит старик, - сегодня один начальник, завтра другой...

- Прошу присядьте и скажите без возмущения, что вам надо.

- Что мне надо? Ваш предшественник обещал, обещал сделать указание, дать мне кукурузу. Ведь семья у меня большая, а кормить нечем. Вы же забрали всю мою кукурузу осенью. Если у меня хоть немного осталось, то и это насильно отобрали в январе месяце. Чужих решили кормить нашим хлебом…

- Кого мы кормим вашим хлебом и кого вы считаете чужими?

-Уаллахи-биллахи, вы обманщики. Вы обещали нам.. где ваше обещание? А ещё спрашиваете, кого называю чужим. Почему отправляете нашу кукурузу в Правобережный округ? У них тоже есть руки, не меньше нашего имеют земли.

- Правильно, но на Правом берегу в этом году случилась сильная засуха. Надо же им помочь, тоже советский народ...

- Советский народ! Сперва надо себя обеспечить, а потом по­могайте хоть черту! Мне какое дело...

Я понял, что этот человек не совсем из тех, которые дей­ствительно нуждаются в хлебе, что он, по меньшей мере, подкулачник, и я не ошибся, как выяснилось потом. Старик оказался настолько разговорчивым, что если бы нам не помещал тревожный сигнал, он бы меня не освободил до вечера.

В дверь застучали как кузнец молотком по наковальне. Будто кто-то подбросил его в кабинет, ворвался запыхавшийся молодой парень. Он не смог сразу сказать, по какому делу «прилетел». Немного успокоив­шись, начал говорить:

- «Кто здесь заведующий партии? Заготовлен­ную государственную кукурузу, что засыпана в сапетках Бобудзи, расхищают целыми бричками...»

Я попросил своего посетителя-старика выйти пока из кабине­та и подождать. Закрыл двери на ключ и поспешил на место проис­шествия.

Поскольку это происшествие случилось буквально на пятый день, когда я приступил к работе, то не удивительно было, что узнал на лицо я очень немногих. Поэтому трудно было узнать фами­лии расхитителей кукурузы. Народу было много и, чтобы лучше раз­глядеть я поднялся на бричку. Долго наблюдал за безобразием, творимым этой массой. Меня тоже не знали и никто не обращал на меня внимания.

После предварительной подготовки поговорить с народом, я громко крикнул:

- Прошу внимания!

Но ничего подобного, никто не огляды­вается. Внешне эти люди не были похожи на расхитителей. Действо­вали спокойно, организованно. Перед каждой, длиной 25 - 30 метров, сапеткой, а их было, если не ошибаюсь, шесть, стояли боль­шие весы. У каждых из весов - весовщик. Рядом с ним сидит за ма­леньким столиком человек, записывающий, кому и сколько отпущено кукурузы. Так же четко работали грузчики.

Ещё раз потребовал обратить внимание к себе этих "героев". На сей раз кто-то отозвался:

- Что тебе надо и кто ты такой?

Я отрекомендовался и просил выслушать меня несколько минут. Из гущи толпы слышал несколько не успокаивающих меня фраз:

- Нас уже не проведете, мы знаем, как выполняются ваши обещания. Ищите других дураков...

-То, что до меня было, и кто что обещал - не мое дело. Я приехал к вам на работу не на один день, месяц. Если я не выпол­ню своё обещание, то другой раз не верьте.

- А что ты нам обещаешь?

- Опорожните брички, арбы и высыпьте кукурузу обратно в сапетки. Ведь советская власть на месте, а вы безобразничаете. Так могут поступать люди, которые не хотят советскую власть, а советскую власть не любят и не хотят помещики, кулаки, у которых бла­годаря советской власти отобраны земли и розданы трудовому крестьянству. Вы сейчас действуете незаконно, а закон у нас крепкий и не пощадит вас за антисоветские дела...

- Обещаю, - продолжал я, - через три дня будет роздана вам кукуруза. Для этого надо ехать в облисполком. Откуда попросить наряд. На месте здесь не сможем разрешить этот вопрос. Все делается у нас по всем правилам закона.

Один гражданин вышел вперед и, как парламентёр, обратился к присутствующим:

- Давайте проверим и этого человека ...

Так они при мне аккуратно вернули кукурузу в сапетки и отвезли свои весы, а охрана заняла свое место.

Ждать было некогда. Дал слово - надо выполнять, иначе трудно будет работать в дальнейшем.

В тот же день выехал в город Владикавказ. С Эльхотово на поезде (тогда ещё не было автобусного сообщения) приехал поздно вечером, примерно в 8 часов и зашел прямо в каби­нет первого секретаря обкома т. Пидковского. Рассчитывал на получение хоть сколько-нибудь зерна, имея в виду, что по оконча­нии ЗКУ (Закавказский коммунистический университет) я не возразил ему насчет поездки в Дигорский район на работу, а, тем более, что после этого добровольно изъявил со­гласие работать в с. Чикола.

Ждал в приемной, пока не вышли из кабинета посетители. Зашел и проинформировал обо всем т. Пидковского. Он мне посоветовал придти рано утром на следующий день. Я так и сделал. Утром он позвонил по телефону председателю облисполкома т. Кабоеву Т., а мне сказал, чтобы я шел к нему.

После того, что Пидковский поговорил с Кабоевым, я ожидал приятного приема. Но не тут-то было. Кабоев даже не пригласил присесть, а сразу начал разговаривать в грубой форме:

- Для чиколинцев грешно отпустить даже одно зернышко и т.п., - начал поносить он чуть ли не весь район.

Оказывается, за несколько месяцев до меня Кабоев проводил общий сход граждан с. Чикола по вопросу коллективизации. Сход проходил в клубе школы. Во время выступления Кабоева на него налетели будущие участники контрреволюционной банды некто Макоев Будзи и другие. Кабоев вынес на себе со сцены рамы окон, быстро сел в машину и утек. Теперь он хотел отомстить за это всему с.Чикола.

С жалобой вернулся я к т. Пидковскому и последний, связавшись с Кабоевым по телефону, сильно выругал его и приказал выдать наряд.

К моему приходу в облисполком наряд был выписан, но всего лишь на 300 пудов. 300 пудов ничего не составляли для такого многотысячного населения Чикола. На обратном пути в село сложилось много вариантов в голове, но было ясно, что никуда не хватит выделенное по наряду зерно.

По прибытии в с. Чикола я послал за членами бюро парткомитета. Первым явился Г.Г. Я ему рассказал о результатах поездки и пожа­ловался, что нам не хватит 300 пудов. Намекнул ему, чтобы он отпустил 3 тыс. пудов со следующим погашением из нового урожая. Не понадобились крепкие уверения и заверения. Сразу же договорились. Он тогда заведовал госторгом и лишь потребовал от меня расписку о возмещении такого количества пудов зерна.

На заседании бюро ячейки обсудили вопрос раздачи кукуру­зы. Вполне понятно, что из списков или ведомости были исключены кулацкие и зажиточные хозяйства. Постановили распределить 3300 пудов для бедняцких и середняцких хозяйств, причем выдать на каждого члена из бедняцкой семьи по одному пуду зерна кукурузы (тогда ещё не применяли десятиричные веса), а на члена семьи се­редняка по полпуда.

На этом же заседании утвердили шесть комиссий из партийно-комсомольского актива, поскольку село разбили на шесть кварталов. Три квартала по правому берегу и три по левому берегу.

Одновременно и параллельно с заседанием партбюро орга­низационная работа шла и в сельисполкоме. Очень грамотный и опытный секретарь сельсовета Г.Х. составлял списки покварталь­но из посемейных списков. Между прочим, в списки середняков попал и тот, который грубо стучал палкой в кабинете два дня назад, Н.С. Но потом вычеркнули его из списков.

Вся эта организационная работа была закончена до трех часов ночи. Все было продумано и сделано. После фамилии каждого хозяина семьи стояло четыре графы: соцположение, количество членов семьи, причитается зерно, подпись в получении зерна,

На третий день, как было обещано, так и вышло. Сдержали свое слово.

Может быть, кто-нибудь скажет, что бюро парторганиза­ции капитулировало перед незаконно действующими группами людей.

Нет. Во-первых, власти явно подчистую забрали хлеб у подавляющей части населения, главным образом у середняков и бедняцкой прослой­ки, если не силой, то агитацией. Последние верили обещанию руко­водства села, что если кто будет нуждаться в хлебе, то ему дадут. В то же время кулаки и более зажиточная часть середняцких хо­зяйств попрятали свой хлеб. Хотя их облагали несколько раз, всё равно оставался у них хлеб.

Во-вторых, прекратились уличные демонстрации женщин, выражающие антисоветские настроения, почти прекратился выход из кол­хоза. Следовательно, это не капитуляция, а тактический ход про­тив кулаков, мулл и эфендий, хаджи и прочих религиозных фанатиков, которые пропускают муть в мозги глубоко верующим в бога, неграмот­ному народу.

Бюро партийной организации намного усилило агитационную, политико-классовую работу среди населения. Чаще созывались общие сходы граждан, собрания колхозников, членов кооперативного об­щества и партийно-комсомольские собрания. В этой работе должную помощь оказывали нам Райком партии, Райисполком, Райком комсомола.

Быстрому росту коллективизации единоличных хозяйств с. Чикола мешала контрреволюционная банда, которая бродила в лесу. Об истории этой банды не собирался писать вообще, поскольку в её рядах находились не только сельчане из Чиколы, но из других сел. Хочу рассказать только об участниках банды из с. Чикола.

Организаторами банды из Чиколы были:

Медоев Хадзимет - офицер царской армии;

Лагкуев Гунгу и другой Лагкуев – Мусса, враждебно настроенные против Советской власти; Цопанов Хангерий - большой конокрад, враждебно настроенный против Советской власти из с. Дзагепбарз.

Медоев Даукуй - старый офицер царской армии, не организатор, а спровоцированный, о нём дальше.

Все остальные участники, главным образом из бедняцкой прослойки, спровоцированные религиозной кастой села и кулацкими элементами. Чтобы и бедняки уходили в банду, в этом сыграл большую роль председатель сельского Совета "коммунист" самого бедняцкого происхождение Албегонов Мурат Гадунович. Кстати сказать, этот Мурат, когда я ещё работал в райкоме партии, обратился к секретарю райкома т.Цагаеву с просьбой, написать письмо в горком партии г. Сочи о предоставлении ему по­сильной работы на один месяц. Получил, говорил, профотпуск и еду на отдых в Сочи. Получаю маленькую зарплату, не хватает на содер­жание семьи, хочу, мол, одновременно подработать. По поручению т.Цагаева я написал письмо, которое вручил Мурату. Мурат уехал.

Прошло пять дней, Мурат зашел в райком и передал письмо наше обратно нам.

- Не устроился на работу, - говорит Мурат, - поэтому я вер­нулся обратно.

Как выяснилось после, Мурат не в Сочи ездил, а поехал на подпольный съезд банды, который проходил на маленькой поляне в лесу за Алагиром.

Областные и районные организации крепко взялись за ликви­дацию банды. Не понадобилось особых усилий, как она была разгром­лена повсеместно. Организаторы банды скрывались и добровольно не хотели сдаться.

До того, как банда не была ещё ликвидирована, арестовали жен главарей банды. Поместили их в одном из кабинетов сельсовета. На ночь поставили вооруженную охрану вокруг здания сельсовета. Был составлен наряд дежурств. Всё было расписано: через сколько часов и кому менять часовых, расставлены посты, дозоры - всё как положе­но по-военному. До 12 часов ночи роль разводящего выполнял я. До 4 часов утра на эту должность поставил Албегонова Мурата.

Помню, как я передал свои наручные часы Мурату, поскольку наряды менялись по времени.

Из Дигорского РК ВЛКСМ был уполномоченный по комсомольской линии Золоев Михаил, ныне инвалид Отечественной войны.

С этим Золоевым зашли в кабинет председателя сельсовета, чтобы отдохнуть часа два. Сидя за письменным столом, мы задремали. Примерно в третьем часу ночи сквозь сон услышали конский топот. Потом несколько винтовочных выстрелов, Мы с Золоевым засуетились. Догадываясь, что налетели бандиты, схватились за оружие, но было уже поздно. Бандиты ворвались в зал здания сельсовета и, видимо, под шумок сняли охрану и увезли арестованных трех женщин. Другого выхода не было, как ждать помощь.

В другом кабинете бодрствовал комсомолец Токаев Морат, кото­рого ранили бандиты в левую ногу. Мы знали, что бандиты ворвались в здание и выходить нам двоим из кабинета на бой, было бы неразумно, ибо перестреляли бы друг друга. Держа в правой руке маузер, я не­множечко приоткрыл дверь, выходящую в зал и вдруг заметил у дверей парткома вооруженного человека, который сразу дал выстрел - этим самым потушил свет висящей керосиновой лампы.

Уже начинает чуть-чуть рассветать. К нашему удивлению, молниеносно ворвался в кабинет, где мы находились, Пинов Кайсан, бывший ярый красный партизан. Ревет, кричит, что, мол, его избили бан­диты, быстро снял с себя маузер в деревянной кобуре и бросил его между стеной и шкафом, а сам с такой же быстротой выскочил на улицу. С улицы послышались крик, рев, плач Пинова, будто бы избили его бандиты. Кто мог поверить такому притворству, которое сыграл ар­тистически Пинов. Он явно помог действиям банды и с того дня исчез. Прошло много лет, узнали, что Пинов проживает где-то в Средней Азии.

Когда ушли бандиты, многие пришли рано утром в сельсовет узнать, что случилось. Конечно, среди них были и такие, которые помо­гали и помогли банде.

Недалеко от здания сельсовета метров двести - двести пятьде­сят у Тадеевой Асят /вдова/ находился оперуполномоченный милиции Хадиков Магомет с несколькими милиционерами. Я подошел к ним и на мой вопрос: "Почему никаких мер не приняли против банды?" Хадиков с иронией спросил: "А что случилось?" Не стал я больше разговаривать с ним. Было понятно, что Хадиков струсил завязывать с бандой стрельбу.

Я уже говорил, что банда была ликвидирована. Обманутые несколькими антисоветскими элементами, уже вернулись домой. Вста­ли на правильный путь и спокойно начали работать. Кто вступил в члены колхоза, а кто работал в своем личном хозяйстве. Между прочим, оди­н из видных организаторов Дзоблаев Хангерий сдался добровольно и рассказал обо всем, предал и Албегонова Мурата.

В Чикола тогда уполномоченным ОГПУ работал некто Махлис, по национальности еврей. Как-то утром он прислал за мной человека. Когда я пришел, он мне рассказал о Албегонове Мурате. Оказывается, Мурат был подпольным бандитом. В его обязанности входило терро­ризировать массу, главным образом бедняцкую. И на самом деле. Когда он вызывал, как председатель сельсовета, того или другого гражданина - почему не платит сельхозналог? - то говорил:

- Уаллахи-биллахи, у меня есть два деревянных клина - один из ольхи /это значит - более мягкий/, другой - дубовый /т.е. более крепкий/, Если, - говорил Мурат, - к сроку на выполнишь задание – испробуем.

т.Махлис говорит:

- Ты знаешь, кем оказался твой председатель сельсовета?

- Не знаю, - коротко ответил я.

- Я тоже не знал, но прочти протокол опроса Дзоблаева Хангерия.

Тотчас же послали за Албегоновым. Не пришлось ждать долго, Мурат явился. Видимо почувствовал, что он сейчас будет разобла­чен и с фальшивой улыбкой на лице, подает руку т.Махлису поздоро­ваться. Махлис протянул правую руку, будто он здоровается, и со всей силой дал пощечину Мурату. От сильного удара Мурат откачнулся, руки и ноги затряслись у него.

- Сними наган и положи его на стол, - сказал Махлис Мурату.

- А., а, что я, что ...

- Бандит ты, негодяй! Где твои клинья и расскажи, как ты ими угрожал и издевался над крестьянами?

Мурат был обезоружен и отправлен. Все участники банды пришли домой.

Чтобы в дальнейшем не боялись арестов и работали спокойно, им дали даже справки на беспрепятственный выезд, если из них кто захочет выехать за пределы тогда ещё области.

Не являлись на добровольную сдачу органам власти организа­торы банды, о которых я упоминал выше. На этот счёт я получил личное письмо начальника ОГПУ Северо-Осетинской области от т.Маевского. Он писал примерно так: «т. Хамицаев, разъясните, если кто сдастся добровольно из организаторов банды, будет сохра­нена ему жизнь, но будет осужден от пяти до десяти лет. Не сдавшиеся добровольно будут расстреляны. И подпись - Маевский». Это письмо попало с моим заявлением в партийно-контрольную комиссию Северо-Осетинского обкома ВКП/б/ в 1937 году в октябре или ноябре месяце, когда я был исключен из партии и снят с должности председателя Ирафского райисполкома.

Прошло некоторое время после ликвидации банды, приехал в с. Чикола начальник следственного отдела т.Дементьев. Он попросил из кабинета всех присутствующих и остались мы там вдвоем.

Дементьев вынул из полевой сумки бумаги, на двух листах большой список, примерно на 60-70 человек.

- Вот этот список, - сказал Дементьев, - список актива с. Чикола, причем, тут, как видишь, есть члены партии, комсомольцы и беспартийные.

Вопросительно посмотрел я на Дементьева. Он сразу понял, что я хотел сказать и оборвал меня.

- Не волнуйтесь, активы бывают разные. Есть актив, который проводит директивы партии и правительства в жизнь, а есть актив, который явно или косвенно мешает или даже борется против благополучия трудящихся. Вот о таком активе идёт разговор.

Из целого списка составили десять списков, пять-восемь че­ловек в каждом. Вызвали десять человек членов партии и комсомоль­цев, Дементьев проинструктировал вызванных товарищей и крепко предупредил, чтобы каждый из них обеспечил явку к назначенному часу в клуб средней школы порученных им людей. Притом, чтобы посланцы говорили людям, что приглашают их на совещание актива села.

Примерно в два часа дня громадный клуб наполнился людьми.

Помимо приглашенных, пришли и многие другие. Открыли собрание. Выступил Дементьев, конечно, он говорил по-русски, а я переводил.

- Граждане! - говорит Дементьев, - сегодня мы собрали актив села /как услышали слово "актив", будто по команде присутствующие подняли головы и засияли их лица/, но актив бывает разный. Вот здесь сидящие, которых мы пригласили по спискам, есть актив контрреволю­ционной банды, которая ликвидирована. /Слово "актив банды" дало обратную реакцию, головы повисли, глаза смотрели вниз, а не в сторо­ну выступающего/. - Остались и добровольно не сдаются главари банды, - продолжал Дементьев - Вы, здесь присутствующие, знаете, где и у кого они находятся...

Дементьев строго предупредил, называя фамилии некоторых граждан, в том числе фамилии нескольких членов партии, о том, что если они в течение десяти дней не заставят главарей банды вернуться и те не сдадутся органам власти, то они сами будут репрессированы.

Собрание закончилось. Дементьев уехал в город. Участники собрания разошлись.

Приезд Дементьева, его угрозы, сделанные на собрании «актива», никакого толка не дали. Для близира некоторые ходили в лес на поиски Медоева, Лагкуева и других, хотя они знали, что в лесу их не найдут.

В один вечер я поехал в с. Толдзгун и остановился у вдовы моего дяди, сестры Цопанова X. Она ни о чем не подозревая, очень хорошо приняла меня. После того, как поужинали, я прямо сказал ей о цели моего приезда. Зачитал ей письмо Маевского и просил, чтобы она любыми способами поставила своего брата - Цопанова Х, об этом в известность.

Как только она не уверяла меня: богом, верой православной, мусульманской, божилась, клялась – пусть, мол, погибнут её дети-сироты, если она знает, где находится её брат.

В свою очередь я тоже начал уверять её, что при добровольной сдаче Цопанову будет сохранена жизнь, но будет судим от пяти до десяти лет. Так с девяти часов вечера до четырех часов утра каждый из нас настаивал на своем.

Наконец я почувствовал, что пожилая женщина не только не может логично высказывать свои мысли, но что-то начала молоть, высказывать какие-то непонятные слова. До того я её уморил, что она уже не могла сидеть и кивала головой, видимо она сильно захотела спать.

Я начал терять надежду на успех.

Задал я ей последний вопрос: всё-таки скажи, Цопанов на плоскости находится или в горах? - Ищите в горах,- последовал ответ обиженным тоном.

Попрощавшись, я вскочил на лошадь и за полчаса прискакал в с. Чикола. Махлис ещё спал, но я его разбудил. Рассказал обо всем и высказал свое желание сейчас же ехать в Дигорское ущелье на поиски Цопанова.

Цопанов родился в сел. Стур-Дигора Дигорского ущелья. Пере­селился в с, Дэагепбарз, не помню, до или после Октябрьской революции. Но его близкие родственники - Цопановы и Чихтисовы - живут ещё в с.Стур-Дигора.

Вот почему я был уверен, что если искать его в горах, то именно в сел.Стур-Дигора. Между прочим, Чихтисовы и мне доводятся близкими родственниками, что мне в ходе дела должно было помочь.

Примерно в десять часов утра выехал из Чикола верхом на ло­шади. Был жаркий июньский день. Скачу галопом. Лошадь моя вспотела. Слепняк тысячами "провожает" нас и как репей виснет на лошади повсеместно, кусаются безжалостно до того, что с неё лилась капельками кровь. До того её замучили, что она без моей воли погнала рысью. И так за какой-нибудь час проехал более тридцати километров. Прибыл в Комидумаг на поляну Тагари тæпæн.

Времени ещё было достаточно, чтобы засветло приехать в Устур-Дигора и второе: в прошлую ночь не спал и поэтому решил немного отдохнуть. Отъехал в сторону от дороги на маленькую поляну. Снял с лошади седло, стреножил и отпустил её попастись. Сам положил седло под голову и лёг в тени под огромным чинаровым деревом. Отдохнув часа два, продолжил свой путь. Прибыл в Устур-Дигора засветло. Остановился у Чихтисова Б., с который не виделись более десяти лет.

Исключительно радостно принял меня этот старик, даже обнялись.

- Дигорон лæг хабарбæл фæрсаг æй,- сказал он (т.е. дигорский человек всегда интересуется новостями). И так, пока ему самому не надоело, спрашивал, задавал вопросы, как живу, где работаю, ка­кие новости на плоскости, почему так долго не приезжал на родину и т.д., все вопросы не перечесть. Потом зашли в хæдзар, т.е. в дом. Сели на длинной скамейке вдоль очага. Жена его старуха поставила перед нами финг - трехножку с закуской, а сама начала готовить ужин. На надочажной цепи повесила чугунный котел и опустила туда коп­ченное баранье мясо, затем стала делать пироги.

Как младший, я налил из чайника араку и подал полную рюмку старику. Держа в костлявой руке рюмку, он долго молился богу, вы­сказывал хорошие пожелания. В конце высказал тост за укрепление советской власти, за здоровье руководителей партии и правительства. На этом пока сделали перерыв до ужина.

Слово к слову, старик очень дипломатично подошел к вопросу недавно ликвидированной банды. Спрашивал, как органы власти относят­ся к сдавшимся участникам банды. Есть ли ещё, кто не сдался, сколь­ко арестовали и что с ними будет и т.д.? Как было мне приятно, что старик сам начал говорить об этом.

Я, отвечая ему не менее хитро, чем его вопросы, решил рас­крыть карты. После долгой беседы я ознакомил его с письмом Маевского. Потом рассказал, как вчера вечером я ездил к сестре Цопанова X. Что, мол, она сказала, искать надо его в горах. Вот только по этому вопросу я и приехал сюда к вам. Цопанов ваш близкий родственник и вы обязаны помочь ему.

Старик вытаращил глаза, волнуется. Перебивает меня, задает вопросы, откуда, мол, Борахан знает, что его брат у нас.

- Она не сказала, что он у вас, сказала, что в горах. По­скольку он в горах, то надо его разыскать, помочь ему, иначе его схватят и расстреляют.

- Седая моя борода, - говорит старик, - не позволит мне го­ворить неправду, Бог един, я не вижу его, но он вездесущий. Поверь, что не знаю, где сейчас находится Цопанов.

Конечно, старик был прав, он не мог знать в данный момент, где именно находится Цопанов, Может быть он "отдыхает" в Харесе, что от с. Устур-Дигора примерно десять километров. Там сейчас нахо­дятся отары, пасутся на высокогорных альпийских лугах, а в середине дня отдыхают недалеко от вечных ледников, Может быть вчера или се­годня Цопанов перебрался с урочища Харес в Балкарию через перевал "Стули Авцæг". Или даже он находится недалеко от его жилища в чьем-нибудь соседском доме.

Уже одиннадцатый час ночи. Вдруг в дом заходит сын старика Алексей. Видно было по его лицу, что он подслушивал давно наш разговор, может быть даже с Цопановым вместе.

- Опоздал сегодня, как никогда, - говорит Алексей, - ездил в Харес проведать отару. Завозился, пока но собрал в копны, недавно скошенно­го мною сена...

Старший пожаловался на меня своему сыну, что я ищу у них Цопанова, что он измучен моими вопросами,,.

У Алексея бегают глаза, наливается кровью лицо - то красне­ет, то бледнеет. Не вмешивается в разговор, думает о чем-то. Вдруг обиженным тоном возражает:

- Почему ты остановился у нас? Ведь у тебя здесь есть несколько дворов близких из вашей фамилии…

Пришлось заново рассказать то, о чем говорил со стариком целых пять часов. Передал ему почитать письмо Маевского. Не понадо­бился комментарий письма. Алексей хорошо грамотный и вообще разби­рался в этих вещах неплохо. Почитав письмо, он долго думал, пока не задал мне вопрос:

- Сколько вас братьев?- говорит он.

- Думаю, что ты отлично знаешь, сколько нас братьев, - ответил я

-Я знаю, что вас пять братьев, но все же хочу услышать от тебя ответ на мой вопрос. Цопанов в нашем селе, но к нам он никогда не заходил и не останавливался. Дай клятву в том, что если он сдастся добровольно, то не будет расстрелян.

- Письмо, которое ты почитал, превыше всяких клятв наших с тобой. Цопанов не будет расстрелян, но будет осужден минимум к пяти годам, но не больше десяти лет.

- Клянусь всем, что существует на свете, - сказал Алексей, - если только расстреляют Цопанова, из твоих четырех братьев ни одного не оставлю в живых.

Алексей вышел из дома и через короткое время вернулся об­ратно, не закрыл дверь за собой, присел рядом со мной.

Заходит в дом высокого роста мужчина с длинной седой бородой, в латаной черкеске, в разорванных ноговицах из домотканного сукна, в лаптях из сыромятной кожи. На спине у него висела через плечо длинная трехлинейная пехотная винтовка старого образца, на талии за­вязан ветхий патронташ с тремя патронами и несколькими холостыми гильзами - и прямо направляется в мою сторону.

Я с ним не встречался более пятнадцати лет и если бы мы встретились где-нибудь в другом месте, то не узнал бы его. Но в та­кой обстановке, по его внешнему облику нетрудно было догадаться, что это тот самый Цопанов. Я встал и, вроде встречаю его, сделал три шага в сторону двери. Цопанов упал к моим ногам и заревел. Я схватил за его плечо и тяну вверх. Трудно представить, как по его гус­той, длинной бороде сбегали крупные слёзы.

- Я виноват, я виноват, я ошибся! Не расстреливайте меня. Судите меня не на двадцать пять лет, а на пожизненно, только не расстреливайте, умоляю вас.

Долго умолял, вытирая подолом черкес­ки свои орлиные глаза, часто снимая с головы от времени выцветшую осетинскую самодельную шляпу.

Попробовал пошутить над ним. По-правде сказать, мне его стало жаль. Ведь я его давно знал не таким. Не мог я себе представить, неужели за каких-нибудь двенадцать-пятнадцать лет так может человек измениться? Красивый, жизнерадостный, всегда хорошо одетый, вежливый Хангерий стоит теперь передо мной как побитая курица. Трясется, плачет. Ничего похожего у него не осталось с тем, каким я видел его последний раз. А теперь в рванной, грязной одежде, обросший как дикарь - трудно догадаться, что это он.

- Ошибся, обманут я, - начал говорить он, - обещали, что из Англии получают оружие, обмундирование, продукты питания, а на самом деле, вот посмотрите на меня, какое обмундирование, оружие… голодали... Но я бежал в банду не за обмундирование. В селе мне грозили арестом, - начал он уже путаться...

На вопрос, кто обещал, что из Англии получат, Хангерий молчит, не хочет это оказать. Осо­бенно нечего было пытаться сейчас о признании его по этому вопросу: не здесь, так в другом месте он расскажет.

Хангерий не согласился выехать со мой в с.Чикола.

- Мне - говорит он, - стыдно показываться людям. Поеду завтра ночью, а послезавтра утром к десяти часам приезжай к кустарнику, что недалеко от с. Дзагепбарз на отлоге и выйду к тебе.

Можно было не бояться, что Хангерий сбежит куда-нибудь и скро­ется, хотя бы потому, что "штаб-квартира" его уже известна и в про­тивном случае будут отвечать за это его родственники.

Просидели все до утра. При восходе солнца я выехал из Устур-Дигора. Сделал привал на вчерашнем месте "Тæгæри Тæпæн". К ве­черу прибыл в с.Чикола. Рассказал о результатах своей поездки тов. Махлису. Последний не особенно одобрил, что не взял с собой Хангерия. Утром с начальником райотделения милиции т. Тотооновым Тасо поехали в назначенное место и привезли Хангерия.

В дороге Хангерий попросил, чтобы ему дали дня три подгото­виться к отправке. Своей властью дал ему пять дней. Тов. Махлис охотно согласился со мной. Но прошли пять дней, Хангерий попросил ещё два дня, так как не успели пошигь шубу. На седьмой день Хангерий был отправлен в город Владикавказ, где его осудили к восьми годам со ссылкой на север.

С Хангерием дело покончено. Но, где же остальные, более заядлые, за исключением Медоева Даукуя, четыре бандита? В течение двух месяцев нет никаких сведений ни от них самих, ни от "актива", кото­рого гонял на собрании т. Дементьев. За это время из этого "актива" был арестован и сослан один член партии Б.Г., который по сей день более не появлялся в Северной Осетии.

Уже начало октября месяца. В один из ненастных дней, когда шёл холодный дождь, зашел ко мне в кабинет гражданин Газдаров Апо, близкий родственник пресловутого Медоева Д.

- Уаллахи, Медоев где-то близко находится, слыхал я, - говорит Апо. - Мне говорили мальчики, что они его видели в "Кохти Сæри".

Понятно уже, в чем дело. Хангерия не сразу осудили и ждали. Когда узнали, что Хангерию дали только восемь лет, уверились, что их тоже не расстреляют и, как-то теперь надо им тоже сдаться доброволь­но.

Поскольку шел дождь, мы с Ало договорились поехать на поиски Медоева Д. завтра. На следующий день поехали на верховых лошадях. Прибыли в Кохти Сæр, заехали в кукурузник, Апо ехал впереди. Ехал очень медленно. Кукурузный стебель был довольно высокий и приходилось смотреть, что Медоев сидит или стоит среди стеблей. Мой спутник все время повторял: «Где же он, мальчики говорили, что вот именно в этом месте видели его». И так он водил меня несколько раз туда и обратно в этом месте.

Наконец, когда Апо убедился в том, что не смогу обна­ружить место, где сидит Медоев Д., он остановился и чуть не показал рукой, - вот, мол, ищи здесь. Но откуда я знал, что человек сделал себе землянку и искусно замаскировался. Ещё бы, строевой офицер, всю свою жизнь прослужил в царской армии, участник русско-японской войны 1904-1905 гг. и первой мировой войны 1914-1917гг. Крыша землянки не выступала от земли. На ней стояли кукурузные стебли точно так же, как по всему полю. Глубина ямы более одного метра, а в длину - менее двух метров. Короче говоря, не тесно было жить в ней одному человеку. На полу землянки было расстелено сено толстым слоем. У вхо­да землянки стояли аккуратно сложенные штабеля из кочерыжек. Видимо немало употребил обыватель этого невзрачного жилища зеленых початков.

Слезли с коней, раздвинули стебли и видим штабель кочерыжек. За ним на полметра дальше лежат тонкие ветки из-под которых вытянулась голова незнакомого человека. Он встретил нас как сумасшедший. Ругался, как говорится, на чем свет стоит: такие, сякие, вы меня дали на съедение, что я вам сделал плохого, всю свою сознательную жизнь отдал за Россию, за отечество.

- Некрасиво, Даукуй, Вы уже пожилой человек и допустили ошибку, что пошли добровольно в банду... Советская власть окрепла, как никогда и потому не по душе это антисоветским элементам в лице кулаков и ваших мулл...

- Я не мальчик, не кулак, не мулла и не дурак. Я знаю силу Советов, но вы же сами, негодяи, подсказали, чтобы ушел в банду, иначе арестуют меня, - начал на сей раз нецензурно выражаться.

- Ко мне, - говорит он, - в один поздний вечер пришел в дом бывший председатель сельсовета Г.С. и сказал мне, если, мол, сегодня ночью не уйдешь в банду, то будешь арестован.

Медоев Д. был осведомлен о всех событиях, происходящих в селе. Знал, что его жена и единственный сын, который у него появил­ся на свет очень поздно, находились более месяца в городе в камере предварительного заключения. Поэтому не задал ни одного вопроса, кроме как о своей семье.

Уже начали наступать вечерние сумерки. Едем в село. Даукуй и Ало сидят на одной лошади. Прибыли на место. Сдали Медоева Д. тов. Махлису. Последний позвонил в коммутатор ОГПУ и через час привезли из Владикавказа семью Медоева, Медоев был отправлен с семьей на ма­шине домой.

Не помню, сколько времени прошло после того, как Медоев сдался, Лагкуев Буцу начал поговаривать, что, якобы однофамилец его Лагкуев Муса, один из "пятерки", где-то находится в окрестности села Чикола.

- Уаллахи-биллахи, мальчики видели нашего нехорошего в Хусфараке, вблизи Тумбулгъæдæ. Я узнаю об этом точнее и завтра передам, - говорил Буцу.

На следующий вечер явился Буцу в сельсовет. Ждал, пока засе­дание партбюро не закончилось. Все мы вышли из помещения и вдруг окликнул меня Буцу. Рассказал он о результатах вчерашнего разговора.

- Пойдем, - говорит, - Муса не хочет приходить в село, пока ты не пойдешь и не поговоришь с ним.

Я согласился пойти. Ночь была лунная, но слишком прохладная, настолько, что сразу земля покрылась инеем. Одет я был легко, в летнем костюме. От села прошли километра три. Дошли до кукурузного поля. Буцу посоветовал мне остаться пока здесь, а сам пошёл дальше, обещая скоро вернуться. Сразу он водворился в кукурузниках и слышен был шорох, как он продвигался, но недол­го. Уже не слышно ни шороха, ни разговора. Жду полчаса, нет никого. Настолько я замерз, что невольно начал подрагивать. Так я ждал более часа; Буцу вернулся один.

- Уаллахи, не нашел его, - говорит Буцу.

Я понял, что Буцу говорит неправду. Поэтому я сказал ему, что сдастся тот или нет мне уже все равно.

Вообще Буцу хитрый человек. Он хотел, чтобы я его крепко попросил, а это значит, по его понятию, что в такой же степени я должен буду просить и начальство отнестись к делу бандита Муса более снисходительно. Но не тут-то было. Я собрался идти обратно, как Буцу снял с головы овчинную шапку и стал просить подождать его хотя бы минут двадцать. Буцу пошёл обратно, но не по той, а по другой дороге. Он обогнул свой путь и пришел в то место, куда ходил первый раз. Сдер­жал свое слово Буцу. Раньше обещанного времени они пришли со спут­ником, с Муса. Муса, как бы стесняясь, ничего не говорит. Но зато Буцу мелет. Он, мол, ни при чем, он не кулак, не бывший офицер, он обманут и т.д. Конечно, Муса не кулак, но не бедняк, а антисоветский элемент. Он религиозный фанатик. Больше слушает мулл, нежели людей преданных советской власти.

Итак, Муса и Буцу в ту ночь не были приведены к уполномоченному ОГПУ т. Махлису, поскольку была уже поздняя ночь.

Из "пятерки" остаются Медоев Хадзимат и Лагкуев Гунгу, не уехавшие. Розыском этих двух бандитов почти что никто больше не занимался. Может быть органы власти продолжали какими-то путями разыскивать их, нам это не было известно. Но зато Медоев X,, ради того, чтобы отвести от себя внимание, чтобы не разыскивали его в пределах области, сфабриковал письмо.

По вызову райкома партии я должен был поехать из Чикола в тогдашнее сел. Христианское, ныне - с.Дигора, Примерно в десять ча­сов утра выехал на тачанке Албегова Дз. Как доехали до дома Тотоева Тазе /это в самом с.Чикола/ кучер приостановил лошадей. Начал возить­ся, поправлять хомуты, шлею, Так долго возился, пока я не заметил лежащий белый конверт недалеко от нас прямо от дороги. Сошел с та­чанки, поднял конверт, адресованный на моё имя. Когда кучер заметил, что я поднял конверт, он отрапортовал, что можно ехать. Взял письмо и читаю: "Товарищ... Я сдался так же, как и другие. Здесь тоже советская власть... работаю в Кривом Роге... На конверте почтовая печать, но по ней ничего нельзя было разобрать.

Больше чем когда-либо стало ясно, что многие были замешаны в этом неблаговидном деле, т.е. в бандитизме. Видно было по поведению кучера, который ложно подправлял сбрую и не хотел ехать, пока я не заметил и взял конверт.

Прошло некоторое время. Медоев прислал за мной на работу. Тотчас же я пошёл к нему на дом. Зашел в комнату и вижу - худощавый, обросший мужчина лежит в кровати. Смотрим друг на друга и оба мол­чим. Мне хотелось, чтобы он заговорил раньше, зная, что не приходится уже уговаривать его в чем-либо. Притом моё внимание отнимали развешанное оружие разного калибра на стене комнаты. Пятизарядный карабин висит вниз дулом, маузер в деревянной кобуре, самовзводный наган, шашка и два патронташа. Все это было похоже на отдельный стенд исторического музея с доспехами какого-то великого завоевателя.

Из окна комнаты позвал одного парня и с ним забрал оружие, а Медоеву сказал, как поправится - явиться к т. Махлису.

Лагкуев Гунгу так и не сдался. После окончания Отечественной войны он был арестован в г. Баку и расстрелян.

Все то, что описал здесь, это относится только к сел. Чикола и пишу не с какой-нибудь целью, а как воспоминание, а историки напишут свое когда им понадобится.

 

Хамицаев А.Г.

    Оборотная сторона фото.