"А реальность под боком - к чему телескопы?"
Oпубликованный в печати и не рассмотренный до сих пор в нашем парламенте проект закона «О языках народов СОССР» вызвал огромный интерес среди населения республики. Особо горячий спор разгорелся вокруг внесенного в этот проект автором этих строк альтернативного варианта, где государственным языком наряду с иронским и русским на территории Северной Осетии признается и дигорский язык. Недостатка нет и в тех, кто поддерживает идею полного равноправия двух языков единой осетинской нации, и в тех, кто отвергает эту идею. В острой дискуссии, развернувшейся на страницах республиканских газет, особо активное участие принимает член-корреспондент Академии наук Грузии, доктор филологических наук поэт Нафи Джусойты, который уже успел выступить с двумя большими газетными статьями по данной проблеме («Северная Осетия», 14 июля, 1992 г., «Фыдыбӕстӕ», № 9, 1993 г.).
Если выделить суть статей «Если не лукавить...» и «Нужна ясность позиции», о которых идет речь, до степени квинтэссенции, то она сводится к следующим положениям: двуязычных народов нет в природе; дигорский язык не может быть литературным языком при условии единства осетинской нации; литературный язык и язык литературы понятия разные: язык творение народа, а не Бога.
Оставляя пока без внимания первые три утверждения, сразу выскажу свое отношение по поводу последнего, чтобы больше не возвращаться к нему. Конечно, Нафи Джусойты, как атеист, имеет право выражать свое материалистическое отношение к мирозданию, но в то же время он должен считаться и с тем, что существует и другое, не менее распространенное, понимание происхождения человека - библейское, по которому «В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог». (Иоанн, 1,1), и, видимо, категоричность, а тем более агрессивность, менее всего, на мой взгляд, уместны в этом извечном вопросе. Удручающе непонятными становятся сопровождающие его статьи с начала до конца всплески эмоций. Кто бы мог подумать, например, что совершенно безобидное Т. Джикаевой, выступление
принявшей участие в дискуссии на страницах «СО», навлечет на нее гнев уважаемого ученого мужа? «Безумно-агрессивной Риторикой отмечено выступление Т. Джикаевой, констатирует он. Она прямо бросает клич к бою...». He страшно ли стало вам, дорогие читатели, ведь, судя по этому заявлению, в нашей республике появилась женщина, угрожающая самим основам мира и спокойствия нашей жизни? Но сразу хочу вас успокоить: никакой крамолы нет в ее словах, а есть призыв человека, обеспокоенного судьбой родного языка, не допустить исчезновения дигорской речи, а следовательно, и иронской! Bот он, этот «клич к бою»: «Прошу всех, кому дорог родной Дигорский язык, защитить eгo!».
Джусойты далее вопрошает: «Хотелось бы знать, кто эти враги дигорского языка и народа (замечу, что в статье Джикаевой нет даже упоминания о врагах, не говорит она и собственно о народе - В. М.), от которых следует защищаться?». Не ставит ли Джусойты сам себе капкан своим вопросом, спорным силу в ясности существа проблемы и общеизвестности жизненных фактов и политических актов по дискриминации и подавлению дигорского языка в продолжение многих десятилетий? Но раз ставится вопрос, надо на него отвечать, тем более за ответом далеко ходить не надо: как ни парадоксально, его дает сам Нафи - даже тот, кто никогда не был в Осетии и ничего не знает о ней, прочитав его статьи, без труда поймет, от кого надо защитить дигорский язык. Тут может возникнуть мысль, что указываем именно на автора тех статей. Предполагать такое было бы наивностью. Дело обстоит куда сложнее.
Здесь речь идет об общем явлении, отражающем отношение некоторой части Интеллигенции к проблеме дигорского языка, считающей нормальным то положение, в котором он оказался по воле большевистских властей. Об этом недвусмысленно говорит и Джусойты, призывая дигорцев смириться с ограничениями сферы применения их языка. В то же время он, словно в противовес своей этой крайне неверной, на мой взгляд, точки зрения, приводит цитату из БСЭ: «Диалекты до сих пор успешно конкурируют с литературным языком во многих странах мира, например, в Италии, в Индонезии...».
Таким образом, если даже рассматривать дигорский язык в навязанной ему роли диалекта, и тогда бы неуместны были какие-либо разговоры об ограничениях, тем более, что в «Основах законодательства Российской Федерации о культуре» права диалектов обеспечиваются и защищаются на такой же правовой базе и в такой же мере, как и языки. Поэтому непонятно, какие «ограничения» имеет в виду Нафи Джусойты? Если те, которыми, как железными когтями, тоталитарная система держала горло дигорский язык, то народ с этим, естественно, не смирится, да и, собственно, никогда и не мирился. Если же имеются в виду новые условия жизни дигорского языка, в которых он, мнению наших оппонентов, опасно расширит зону своего применения, то можем успокоить любителей рамок клеток: не бойтесь, сама жизнь побеспокоится об ограничениях, так что усилия в этом направлении совершенно излишни. А вообще, призывать к ограничениям относительно языка, над которым нависла реальная угроза исчезновения, мягко говоря, дело бесславное. «Возможно, что я был излишне резок, но я стихотворец, не философ».
Для того, чтобы любой ценой укрепить свои позиции в споре, Нафи иногда манипулирует известными понятиями и фактами, гипнотизирующе действующими на читателя в силу их неоспоримой верности, выхватывая при том отдельные их качества и признаки и апеллируя к ним вне общего их смысла и контекста. Отрицая, например, тот, более чем очевидный, факт, что параллельно с иронским литературным языком существует и функционирует дигорский литературный язык, он в то же время правильно указывает на то, что литературный язык и язык художественной литературы - явления разные, и, таким образом, свое ложное утверждение как бы пристраивает «под крыло» правды не абстрактного характера, имеющей в данном случае отношения к самому предмету разговора. Дигорский диалект, считает Нафи, на котором написаны художественные произведения, есть только язык художественной литературы, но ни в коем случае не литературный язык. А как в таком случае называется язык, на котором выходят школьные учебники, издается общественно-политическая и иная литература? Между тем известно, что язык художественной литературы называют (иногда его называют поэтическим языком), наиболее полно выражающий творческую функцию национального языка, почти всегда опирается на нормы литературного языка и, безусловно, связан с основными нормами грамматики и фонетики. Согласится ли Нафи, исходя из своего собственного определения, с тем утверждением, что дигорский язык, на котором создана литература, подчиняется хотя бы основным нормам иронской грамматики и фонетики? Конечно, нет. Вот к таким несоответствиям приводят изначально ложные предпосылки. Для того, чтобы все стало на свое место, надо было признать реальное состояние вещей, т. е. признать существование дигорского литературного языка и соотносить язык дигорской художественной литературы именно с ним.
Джусойты в своем открытом письме обвиняет Анзора Хачирова в «хитроумной расправе» с инакомыслящими, и даже в фарисействе. Но разве высказать свое мнение, хотя бы ошибочное, обязательно предполагает расправу (да еще хитроумную) с инакомыслящими, лукавство и тем более фарисейство? Если следовать этой логике, то и сам Нафи не избежит подобных и даже более суровых обвинений, ибо он больше, на мой взгляд, чем кто-либо другой, страдает одномерностью суждений и непомерным чувством своей собственной правоты. Он иногда, как это ни печально, ради достижения своей цели прибегает и к жонглерству: «Получается по твоей номенклатуре, - пишет он Хачирову - три языка и три народа: иронский и дигорский языки да еще третий - осетинский». Какой нормальный человек поверит, что профессор философии, занимающийся проблемами осетинской национальной культуры, не знает азбучных истин? Анзор констатирует всего-навсего общеизвестный факт: осетинский язык состоит из двух диалектов, на которых развиваются литературные языки. Непонятно, откуда Нафи взял три языка, а тем более три народа?
После чтения статей «Если не лукавить…» и «Нужна ясность позиции» создается впечатление, что их автор использует прием, чтобы выдать своё раздражение за благородный гнев, опираясь при этом на патриотические лозунги. По его собственному признанию, он взорвался потому, что кто-то оскорбляет, поносит публично и подвергает издевательствам его родную речь. От таких крепких выражений, изобилующих в лексиконе автора статей, читателю становится не по себе. Каким же образом родную речь Нафи можно подвергнуть издевательствам и, вообще, возможно ли все это в наше время? Оказывается, возможно, и для этого всего-навсего надо кому-то безапелляционно заявить о том, что в дигорском языке намного больше слов, чем в иронском…
Естественно, Джусойты вправе, как и любой другой, сам выбирать тактику и стратегию ведения дискуссии, определять тон и стиль ее. Но если он считает свои выступления научной полемикой, а это так и есть, то для чего отводить в ней столько места – чуть ли не одну четверть – на разоблачение заявления, не стоящего выеденного яйца?
Рассуждая о проблеме единого национального осетинского литературного языка, Нафи подчеркивает тогда, когда начинается процесс формирования национальной общности из племен, которых эта проблема ставит перед выбором: принять условия процесса формирования национальной общности или идти путем самостоятельного этнического развития.
Что ж, все равно. Но тут вопрос только в одном: что понимать под «условия национальной общности?». Наукой в эти условия в совокупности включается как равноправные компоненты исторические, этнографические, лингвистические, антропологические, психологические особенности. Также известно, что основой нации является территориальное, экономическое, социально-политическое и идейное единство. Что же делают Нафи и его единомышленники? Они из всего этого сложного комплекса условий возникновения, существования и развития этноса в споре с оппонентами выхватывают одно – единственное – наличие единого литературного языка, абсолютизируя его роль в определении нации. Нет слов, велико значение языка как фактора консолидации народа, но он не единственный и не абсолютный. В Австрии, например, где население относительно однородно, национальным литературным зыком является немецкий. В то же время в самой Германии различия диалектов жителей южной и северной частей настолько значительны, что говорящие на них почти не понимают друг друга. И в первом, и во втором случае главным определяющим фактором процесса этнической консолидации стал не язык, а исторические, социально-политические и иные условия. Есть в мировой цивилизации непонятные для нашего осетинского сознания явления, когда основным фактором образования этноса выступает религия. В Югославии, например, слово «мусульманин» стало синонимом национальности, а не религиозной принадлежности, хотя мусульмане те же сербы, и язык у них сербский. Как видим, единственный литературный язык не стал стержнем создания единой нации и даже не помешал разогреться братоубийственной войне. В то же время наличие у одного и того же народа двух литературных языков, или функционирование литературного языка в двух вариантах или разновидностях
- реальное и вполне нормальное явление. Нафи Джусойты же категорически отрицает это положение. Но трудно поверить, что ученый такого ранга, как он, не знает о существовании таких народов. Еще труднее предположить, что он им отказывает в статусе нации. Не хочется также думать, о том, что здесь речь может идти только о лукавстве, хотя сам Нафи с поразительной легкостью в этом грехе обвиняет всех инакомыслящих.
Между тем сама жизнь, неизмеримо сложнее, и настоящая наука, на которую часто ссылается Джусойты в доказательство своей правоты, никогда не пытается втиснуть живую действительность в заранее заготовленные для нее рамки и стереотипы, призванные обслуживать некие идеологические, политические и прочие порядки и установки. Концептуальное упрощение проблемы национального осетинского литературного языка, которым проникнут спор вокруг нее, не может не завести в тупик. «Дигорский вопрос, пишет Нафи, - возник исторически в связи с формированием осетинской нации...». Значит, по Джусойты выходит, что осетинской нации как таковой еще нет, поскольку вопрос этот остается столь же актуальным по сегодняшний день, как в начале века. Но ведь общеизвестно, что осетинская нация существует. И только сознательное непризнание закономерного, исторически сложившегося своеобразного развития ее национального литературного языка на двух диалектах мешает восприятию ее как целостного, монолитного этноса. И те административные и политические меры, которые призваны были остановить кровоток в сильном, полном жизненных сил организме дигорского языка, несущего в себе наиболее полно по сравнению с другими источниками нашу историю и арийский знак, нанесли большой ущерб делу консолидации нашей осетинской нации, развитию нашей культуры, и, конечно, не могли способствовать созданию так называемого единого литературного языка на основе иронского диалекта. «Положить один из диалектов в основу литературного языка - это еще не значит создать в действительности национальный литературный язык, - пишет В. И. Абаев. – На такую роль может
претендовать только язык, который преодолевает ограниченность одного, хотя бы и крупного, диалекта, который из всего многообразия диалектальных норм языка вбирает в себя все самое прогрессивное, самое жизнеспособное, самое современное и нужное, который строится с учетом истории языка в его
прошлом и тенденцией развития в настоящем». Есть ли такой единый литературный язык сегодня в осетинской действительности? Каждый объективный исследователь на этот вопрос, считаю, даст только отрицательный ответ. Создана, например, прекрасная художественная и иная литература на иронском диалекте, но здесь не приходится говорить об использовании в максимальной степени богатств дигорского диалекта, без чего, по мнению того же Абаева, не быть речи о едином литературном языке. Это значит: нет единого литературного языка на основе одного из диалектов осетинского языка, в максимальной степени обогащенного выразительными ресурсами другого диалекта, а есть иронский литературный язык и дигорский
литературный язык. Не видеть эту очевидную истину может только тот, кто ее не хочет видеть. И здесь как раз уместно вспомнить слова поэта, послужившие заголовком нашей статьи: «А реальность – под боком, к чему телескопы?».
Пора всем понять, что жизнь сама давно решила проблему единого осетинского литературного языка: он есть и развивается, функционирует на двух диалектах. Может, нет подобного прецедента в мировой практике языкового строительства? «Марийский язык, - читаем в «Советском энциклопедическом словаре», - относится к финно-угорским языкам... Имеет 2 разновидности литературного языка: луго-восточный марийский язык и горно-марийский язык». Еще пример? «Мордва (мордовцы), читаем в том же словаре, - нация живут в Мордов. ACCP. Языки Мордовские (мокшанский и эрзянский)». Эти энциклопедические сведения и до меня приводились не раз, но противники дигорского литературного языка с завидным упорством не перестают утверждать, что нет таких народов, кто бы свой литературный язык создавал в двух вариантах, в двух разновидностях, на двух диалектах и. т. д. А один из них в газете «Растдзинад» заявил, что нам, осетинам, нечего брать пример с Мордовцев или марийцев, надо обратить свой взор в сторону просвещенной Европы. Что ж, давайте последуем его совету. Так вот, есть в Европе государство Люксембург, его почти однородное в этническом отношении население говорит на своем люксембургском языке летцембургеш, a официальными и равноправными государственными языками по конституции считаются немецкий и французский языки. Французский язык принят в парламенте, в области торговых внешних сношений, на нем ведутся судебные заседания и канцелярская переписка, издаются правительственные декреты. A на немецком языке выходят почти все газеты и журналы. В младших классах школьники изучают немецкий язык,
в старших классах французский, в семьях же говорят на летцембургеш. Телепередачи ведутся на французском и люксембургском языках, а радиопередачи на трех языках. (См. «Страны и народы. Западная Европа»). Вот так. Народ Великого Герцогства Люксембург, презрев запреты Джусойты
и его сторонников, взял да и сформировался в единую нацию с тремя общенародными языками, из которых два признаны литературными. И ничего, процветает.
Как видим, доводов достаточно для того, чтобы возгласить дигорский язык
наряду с иронским государственным. Но если бы и не было никакой жизненной, практической необходимости в таком акте, и тогда бы надо было это сделать во имя хранения древней формы нашего языка.
И последнее. Джусойты в своих статьях предоставляет дигорцам право выбора: или они признают единственным национальным литературным языком тот, который создан на основе иронского диалекта (еще раз повторяю, такого языка нет, есть иронский литературный язык), или выделяются в самостоятельную нацию со своим, естественно, литературным языком и со всеми вытекающими из акта раскола народа последствиями. Ненаучность и некорректность такой постановки вопроса очевидна любому, кто более или менее знаком с историей мирового опыта формирования наций. Нафи и его сторонников к порогу такой дилеммы привела не истина, а их, уверен, собственные ошибочные умозаключения, в основе которых, как уже было доказано, при всей их внешней наукообразности - полуправда, если не больше.
О каком выборе может быть речь, когда не менее 50 процентов дигорских дигорских фамилий имеет иронское происхождение. Добавьте к этому совместные браки, многие поколения племянников, и картина встанет перед взором в полном, как говорится, величии. Неужели нашей нации надо расколоться на две части лишь только из-за того, что кто-то не признает наличие у нее двух литературных языков - близнецов-братьев. Осетинский народ давно осознал себя единым и телом, и душой и берег свое единство, как зеницу ока, считая его великим своим достоянием и спасением, источником своих духовных и физических сил. Об этом красноречиво говорит, в частности, старинная дигорская молитва, записанная еще в 80-е годы прошлого столетия, где народ одинаково обращается к божествам и ангелам всех ущелий Осетии, не разделяя их на дигорских и иронских. А ведь известно, что чужому богу народ не молится. Есть прекрасная старинная дигоская песня «Къудари зӕронд лӕги зар» («Песня о старике из Кударии»). Дальновидные наши предки не пожалели красок для создания образа этого умного и находчивого кударца. Сюжетно противопоставив eгo самим дигорцам, они подчеркивают его превосходство над ними. Эта песня, переходя из поколения в поколение, лаская слух, способствовала восприятию народом южных осетин как достойных людей и неназойливо воспитала в нем братские чувства. Такова была «национальная политика» в Дигорском ущелье задолго до Октябрьской революции. И, видимо, нам надо возрождать эти традиции, освященные народной мудростью и любовью к ближнему, а не искать в энциклопедиях и других справочниках цитаты для научного обоснования своих взглядов, совершенно чуждых нашему народу.
Васо Малити.
