«ИДЕТ ВОЙНА НАРОДНАЯ…»
22 июня 1941 года, как гром среди ясного неба, нас поразило сообщение о начале войны. В солнечный летний день, в утопающих в зелени зданиях, у озера, в котором плавали лебеди, в тишине и покое это сообщение казалось невероятным.
Комсомольцы нашей санчасти на общем собрании единодушно решили ехать на фронт, в действующую армию. Когда нас собрало начальство, оказалось, что с нашего подразделения в действующую армию отправлять не будут. Нам объявили, что всем необходимо усилить бдительность. Майор Симонов ознакомил нас со следующим сообщением:
"На рассвете 22 июня 1941 года гитлеровская Германия вероломно, без объявления войны, напала на нашу Родину, Союз Советских Социалистических Республик. В 4 часа утра тысячи фашистских орудий внезапно открыли огонь по нашим пограничным заставам. Красная Армия и Военно-Морской Флот получили приказ отразить нападение врага. Началась Великая Отечественная война Советского Союза против фашистской Германии”.
Нашему гневу и возмущению не было предела, непоколебимая решимость дать сокрушительный отпор сразу возникла в наших сердцах. Ехать в действующую армию, не взирая на все запреты, было единственным нашим желанием. Такие мысли, как клятва верности Родине, как набат, звавший нас на битву с врагом, возникли почти у всех в нашем подразделении.
Потом зазвучала изумительная по своей силе и суровой красоте песня "Священная война".
Вставай, страна огромная,
Вставай на смертный бой
С фашистской силой темною,
С проклятою ордой!
Пусть ярость благородная
Вскипает, как волна,
Идет война народная,
Священная война!
Я хорошо понимал, что эта война будет чрезвычайно тяжелым испытанием для нашей страны и ее Вооруженных Сил и решил во что бы то ни стало попасть на фронт. Когда митинг распустили, я пришел в погранотряд и написал на имя начальника заявление с просьбой отправить меня на фронт. В административном корпусе мне сказали, что с этим вопросом нужно обратиться к начальнику штаба майору Гусеву. Он принял меня очень вежливо, посадил рядом с собой, долго беседовал о том, что наша санчасть находится на турецкой границе и всем нам пока нужно находиться здесь. Мое заявление он разорвал и бросил в урну, а мне сказал: "Идите работайте, когда будет нужно, я вас позову".
Мы внимательно слушали все сообщения о ходе военных действий и мысли о фронте не покидали меня. На третий день я снова пришел к начальнику штаба майору Гусеву и снова он выбросил мое заявление в урну, приказав идти работать, нести свою службу. Так я опять ушел ни с чем.
Вскоре я узнал, что многим из моих товарищей уже подписали заявления с просьбой об отправке на фронт. Опять, через два или три дня я понес уже третье заявление майору Гусеву. Как только я вошел, он выразительно посмотрел на меня, и не говоря ни слова, подписал мое заявление. Так я наконец добился отправки в действующую армию. Всех добровольцев на второй день направили в Закавказский военный округ в город Тбилиси. Оттуда в товарных вагонах полный состав поезда повезли в подмосковный город Дмитров. В Дмитрове из кадровых офицеров и красноармейцев была организована 244 стрелковая дивизия. Костяк дивизии составляли опытные красноармейцы, остальные были призваны из запаса Московской и других областей Советского Союза. При дивизии был санитарный батальон, которым командовал военврач, майор медицинской службы Фролов. При распределении врачей на должности я был назначен начальником сортировочного отделения, моим заместителем был военврач Евгений Амбарцумов, в отделении было десять медсестер и восемнадцать санитаров.
Несколько слов хочу сказать о том, что представляет собой сортировочное отделение. Во время наступления дивизии все раненые, доставленные с поля боя, поступают в сортировочное отделение. Здесь врачи тщательно осматривают каждого раненого. Бойцу обрабатывают раны. По указанию врача медсестра проводит необходимые процедуры. Кроме того, врач должен быстро определить степень и тяжесть ранения и направить раненого, в зависимости от характера ранения, в хирургическое, терапевтическое, глазное и другие отделения. Тяжелых больных и раненых, нуждающихся в длительном лечении, с указанием диагноза и данных первичного обследования направляли в специализированные госпиталя в других регионах.
Окончательно сформированная 244 стрелковая дивизия вошла в состав 19 армии и была направлена на Западный фронт, к войскам, обороняющим г. Смоленск в первой половине июля 1941 года. В районе Смоленска и окрестностей сражались десятая, двадцатая, тринадцатая, девятнадцатая, тридцать первая, тридцать четвертая армии. По прибытии на место назначения наша 244 стрелковая дивизия вступила в бой. Суровым было лето того года на Смоленщине. Заревом пожарищ освещались переходящие из рук в руки села и города. Численно превосходящие силы противника упорно рвались к Москве. Таким образом наша дивизия в составе 19-й армии со всеми другими частями, обороняющими Смоленск, защищали не только его, но и саму Москву. Никогда не изгладится из памяти неимоверно тяжелый 1941 год. В конце июля или начале августа, после тяжелых боев, я был вызван в штаб дивизии, где начальник штаба объявил мне: "Вам присвоено звание военврача 3-го ранга, поздравляю вас".
К этому времени наша армия получила замечательное новое оружие - установки реактивных минометов, которые были впервые применены в сражениях за Смоленск. Бойцы ласково прозвали их "Катюшами”. Чтобы освободить дорогу к Москве, немцы к концу июля перебросили дополнительные танковые части, авиацию, артиллерию и предприняли фланговые удары, окружив пять наших армий, в том числе и 19-ю. Наши войска продолжали бои в окружении и некоторым удалось вырваться из него. Остальные воевали, стремясь выйти из окружения. Офицерам был дан приказ: небольшими группами прорываться к своим.
Группа, в которой находился я, состояла из 12-ти человек, из них четыре медсестры. До октября 1941 года мы находились в лесах, окружающих Смоленск. Иногда нам встречались мелкие группы противника, часть обозов которых мы без труда убирали с пути. По приказу нашего командира старшего лейтенанта Иванова наших девушек вместе с тремя больными Мы оставили в одном из сел. Нас осталось всего пять человек. Холодные и голодные, брели мы по лесу в поисках выхода из окружения. Если находили убитых лошадей, то даже у разлагающихся отрезали уши и губы, так как они дольше сохраняются, зато труднее поддаются жарке на костре. Иногда приходилось есть их полусырыми.
В лесу нам часто попадались подбитые немецкие брички, убитые лошади, грузовые машины и наши полуторки. Если в них удавалось найти хоть какие-то продукты, мы делали рядом привал и “пировали”. К этому времени все чаще стали попадаться немцы по два-три человека на мотоциклах. В таких случаях нам приходилось вступать в бой. Так мы потеряли двоих товарищей: фельдшера Пикулева и Хачатура, фамилии которого я, к сожалению, не запомнил. В таких случаях у этих мотоциклистов всегда находилось что-нибудь из продуктов. В этих нечеловеческих условиях пытались мы пробиться к своим. Шли дни, мы уже не знали ни чисел, ни дней недели, но холод давал знать, что наступила глубокая осень.
В один из самых отчаянных дней лейтенант Иванов сказал нам, что хотя мы все страдаем от холода и голода, но фашистам заживо не сдадимся. После этого он приказал нам проверить свое оружие и патроны. Сам Иванов был вооружен немецким автоматом с хорошим запасом патронов, двумя пистолетами, у меня был пистолет и наша пятизарядная винтовка. Так же был вооружен наш третий товарищ по имени Борис. На третий день после этого издалека мы заметили более двухсот вооруженных автоматами немецких мотоциклистов, которые, по всей вероятности, прочесывали лес. Они тоже заметили нас. Иванов крикнул: “Примите правее, а я зайду с левого фланга”. Мотоциклисты сбросили скорость и ехали прямо на нас. Как только они приблизились, Иванов приказал нам стрелять и сам начал стрелять из автомата. Я еще успел заметить, как четыре или пять мотоциклистов съехали в сторону и упали. Никто из них, видимо, не думал, что мы можем оказать сопротивление.
Вдруг один из них бросил гранату, я повернулся в сторону Иванова и потерял сознание. Пришел в себя я только в Смоленске. Голова, шея и правая рука у меня были перевязаны, я был среди военнопленных. По сей день не пойму, как и кто перевез меня в Смоленск и оказал первую помощь, ведь раненых немцы пристреливали на месте. Возможно, меня спасло то, что я был в форме военврача третьего ранга с медицинскими эмблемами, к медицинским работникам немцы относились лучше. Так я попал в лагерь военнопленных. Кое-как я пытался обрабатывать свои раны, поправлял повязки. Со дня последнего боя в лесу я ничего не знал о судьбе моих боевых товарищей, хотя постоянно распрашивал других военнопленных о том, кого еще привезли вместе со мной в лагерь. В Смоленском лагере мы находились недолго, нас перевезли в Белоруссию, в бывшие военные казармы Баравуха.
В Баравухе нас разместили в двухэтажном доме: на втором этаже офицеров, а остальных поселили на первом этаже. Вот тут я в полной мере ощутил, что такое немецкий лагерь для военнопленных. Во двор выходить было нельзя — немецкая охрана тут же пристреливала одиночек. В туалет ходили группами. Кормили нас баландой из неочищенной картошки и бурака всего один раз в день, давали по 200 граммов хлеба. В лагере, кроме меня, было еще четыре врача и несколько медсестер. Начальник лагеря, по званию капитан немецкой армии, организовал санчасть для военнопленных, куда входил и я. Среди них оказался доцент кафедры судебно-медицинской экспертизы Ростовского мединститута, где учился я. Он был назначен старшим врачом, а я его помощником. Все врачи и медсестры каждый день находились в санчасти, у нас были самые необходимые медикаменты: марганец, раствор йода, несколько бинтов и кое-какие, по большей части просроченные, таблетки, не было даже фонендоскопа, больных прослушивали, прикладывая ухо к телу.
В этой санчасти мои раны промывали раствором марганца, смазывали йодом. Только так и могли лечить меня и многих других раненых военнопленных. В Баравухе-1 я заболел тяжелой формой сыпного тифа - едва выкарабкался, благодарение Богу.
Пятого мая с группой военнопленных нас перевезли в Ново-Борисово. В тамошнем лагере я встретил советского летчика майора А. А. Казаряна, который до войны жил в Краснодаре. Им в лагере Ново-Борисово был организован комитет активистов-патриотов, в который я вступил сразу же после нашего знакомства и беседы. В задачу комитета входила помощь военнопленным, организация, по возможности, побегов из лагеря. Мы с Казаряном проводили многочисленные беседы с военнопленными, пытались поднять моральный дух, вселить веру в нашу победу и скорое освобождение.
В 1942 году военнопленных из лагеря стали группами отправлять в другие места. С очередной группой я был отправлен в лагеря под Варшаву, где нам удалось организовать два побега, первый во главе с К. В. Тотоевым. Членами подпольного антифашистского комитета, который активно участвовал в организации побегов, были Г. И. Каргинов и И. Н. Кибизов. Вскоре с группой других военнопленных я был направлен в Голландию, на остров Тексель.
На этом острове военнопленных использовали в работах по укреплению берегов. Здесь я также работал как врач, лечил своих товарищей пленных. У самой переправы на материк на острове был населенный пункт, здесь мы ходили сравнительно свободно. Спустя некоторое время мне удалось познакомиться с одной голландской семьей. Муж с женой часто катались на велосипедах, проезжая мимо нашего лагеря. В одну из таких поездок мы и познакомились с ними. В лагере я подружился с земляком из города Алагира Камболатом Цагараевым. Вместе с ним мы и решили с помощью этой семьи бежать из лагеря.
В назначенный день мы с Камболатом к вечеру вышли из лагеря по направлению к населенному пункту. Нас заметил и догнал немецкий патруль. Потом нас отвели в штаб и на 7 дней посадили в темный бункер с цементным полом, один раз в день давали 300 граммов хлеба и воды. На восьмой день утром нас привели в немецкий штаб. Цагараеву сказали, что его отправляют в штрафной лагерь, а меня отправили в Восточную Пруссию, в штрафной лагерь строгого режима. Лагерь был окружен высоким забором с двойной колючой проволокой, кормили нас два раза в день баландой и давали 200 граммов хлеба с опилками.
Через четыре месяца до нас дошли слухи, что скоро лагерь расформируют. Нам не верилось, но вскоре действительно одну партию заключенных отправили куда-то на запад. Это было летом 1942 года. Ту группу, в которую входил я, в конце 1942 года отправили на юг Франции, видимо, лагерь расформировали потому, что Красная Армия наступала, освобождая город за городом.
В лагере на юге Франции условия содержания пленных были намного лучше, по территории лагеря все пленные ходили свободно. Кормили три раза в день и гораздо более качественными продуктами. Все мы немного вздохнули, были даже примерно в курсе того, что делалось за пределами лагеря. До нас доходили рассказы о том, как французские патриоты ведут борьбу с немецко-фашистскими оккупантами. Мы знали, что возглавляет движение Сопротивления сам генерал де Голль. Информация в наш лагерь поступала аккуратно, каждый день. В очередной раз нам сообщили, что осенью 1943 года немцы вывезли из Франции восемь миллионов тонн пшеницы. В знак протеста против этого по всей Франции прошли демонстрации, на домах вывешивали национальные флаги, нападали на гитлеровские гарнизоны. В июле 1943 года отряд участников Сопротивления под командованием армянина по национальности уничтожил комендатуру и военного коменданта Парижа Фон-Шаумбурга и затем гитлеровского офицера Ритера, который отправлял рабочих в Германию. Об этом и многом другом французы регулярно ставили в известность. Мы знали, в каких районах на территории Франции больше партизан, это были департаменты Орн, Эй, Дордон, Вернер, Савой и Черные горы юга Франции. Зная все это, мы активно готовились к побегу из лагеря. С товарищем по лагерю Ашотом мы стали приходить к французам, которые привозили продукты в лагерь и помогали им разгружать машины.
На территории Франции, в основном на юге, насчитывалось более 25 концентрационных лагерей, в которых находились десятки тысяч советских людей. В лагерях советские граждане создавали антифашистские комитеты, в одном из этих лагерей на юге Франции находился и я. Наши антифашистские комитеты имели связь с внешним миром (французскими патриотами) и в лагере военнопленные были в курсе дел, что происходило на территории Франции. Я был в курсе всех событий со дня оккупации Франции с июля 1940 года.
В июне 1940 г. М. Торез и Жак Дюкло выступили с обращением к французскому народу и в тот же день опубликовали в газете подпольный манифест. Нам стало известно, как де Голль с самого начала стал главнокомандующим на территории Франции, как нарастал народный гнев, ширилась борьба против оккупантов, как немцы после нападения на Советский Союз 22 июня 1941 г. стали более агрессивными на территории Франции, в результате чего усилилось движение сопротивления.
В 1942 году был создан руководящий комитет национального фронта Франции, председателем был Фредерик Жолио-Кюри. Как писала газета "Юманите", летом 1942 года началась великая борьба за освобождение Франции. В департаментах Нар и Паде-Кам сошли с рельсов 8 поездов с военными материалами, были сожжены десятки грузовых автомашин, был уничтожен один завод, работающий на врага.
В 1942 году также появились листовки с призывом усилить борьбу против врага, расширить борьбу против угона рабочих в Германию.
Как де Голль расширил движение Сопротивления, как в 1941 году в сентябре Советский Союз признал де Голля руководителем Сопротивления во Франции, мы знали.
Французские товарищи рассказали нам, как в начале янаря 1944 года в городе Ниме на юге Франции гитлеровцы повесили 50 юношей из партизанского отряда. Мой товарищ Ашот немного говорил по-французски, я тоже кое-что начал понимать. Общими усилиями мы объяснили им, что нас нужно доставить к французским партизанам. При возможности они пообещали нам помочь.
При выезде из лагеря машину всегда очень тщательно проверяли немцы, иногда даже штыками пробивали кузов, так как приходилось вывозить тару и мешки. Через некоторое время нам сказали: "Завтра будет много тары, после разгрузки повезем вас к партизанам”. Мой Ашот почему-то не явился и больше я с тех пор его не видел. Во время погрузки ящиков меня посадили между ними, закрыли сверху мешками, а сверху еще и ящиками. Таким образом меня благополучно замаскировали. Как только машина отъехала от ворот, моей радости не было конца. Впервые за многие годы я почувствовал близость свободы. Сразу же меня привезли в горы к партизанам. Сначала я чувствовал себя среди французов неловко, но доброжелательное отношение окружающих помогло мне быстрее привыкнуть к новой обстановке. Вскоре я уже участвовал во всех сражениях как боец и врач. Отрядом нашим командовал майор Вандон. К партизанам я прибыл 7 февраля 1944 года. В южной зоне Франции действовали многочисленные партизанские отряды, такие же, как наши. До нас дошло сообщение, что партизанский отряд в Марселе напал на немецкий моторизованный взвод, после чего гитлеровцы ввели комендантский час. О таких случаях сразу становилось известно всем отрядам Сопротивления.
В этом отряде я находился до мая 1944 года, затем узнал, что где-то поблизости от нас действует Первый Советский партизанский полк. Я попросил начальника отряда узнать, что это за полк и можно ли туда попасть. Начальник все выяснил и отправил меня туда в сопровождении бойца по имени Жорж. Когда мы прибыли, к командиру полка нас сразу не пустили. Через некоторое время нас проводили к командиру и я не поверил своим глазам, когда увидел, что за столом сидит мой хороший знакомый майор Казарян, с которым я вместе был в лагере в Белоруссии. Он обнял меня и сказал: "Откуда это ты, Миша?" Я рассказал ему о своих злоключениях.
Казарян назначил меня врачом полка, так что в основном я лечил раненых и больных, но иногда приходилось участвовать и в боевых действиях. Хорошо помню, как долго пришлось мне лечить после ранения в голову А. А. Бодалова, который сейчас живет в городе Армавире. Недавно мы с ним встретились и вспоминали о своей боевой юности. В 1944 году немецкие войска в департаментах Эн, Дордонь, Верхний Савой с помощью артиллерии и танков одерживали временные победы, но через короткое время вооруженная борьба с оккупантами вспыхнула во Франции с новой силой и в сентябре-октябре 1944 года страна была полностью освобождена.
Героически сражались наши воины на территории Франции, показывая образцы высокого воинского мастерства и храбрости. "Родина по праву может гордиться такими сыновьями", - писала газета "Правда" от 2. ІІІ. 44 г.
Во Франции с начала 1944 года выходили газеты: "Советский патриот", "Советский партизан", "Советский вестник", много листовок, читая которые, мы всегда были в курсе событий, происходящих на полях сражений, знали о боевых победах нашей славной Красной Армии. За боевые заслуги наш Первый Советский партизанский полк был награжден боевыми знаменами, Военным крестом с серебряной звездой. Знаменами наградили нас французские партизаны, трудящиеся города Лиона, который был освобожден от немецко-фашистских захватчиков нашим полком.
В эти огненные годы много солдат и офицеров прошло через руки врачей, возвративших им жизнь. Приятно сознавать, что в этом есть частица моего скромного труда. И пожалуй, самая большая и памятная благодарность за это - теплые строки, которые написал мне раненый солдат М. П. Лихов:
Рука врача согрела теплой лаской,
Меня, как сына, обняла.
И жизнь мою покрывши светом,
Тоску душевную сняла.
Придет минута и сказать придется
Средь наших доблестных парней
То имя, что всегда найдется
Дзотцоти лучше всех друзей.
Психолог, честный, бескорыстный
Гуманный врач суровых дней
И для меня и для народа
Он всех дороже и родней!
После освобождения наш полк охранял тюрьмы и лагеря, где находились немцы.
Французское правительство 18 мая 1945 года за боевые заслуги наградило Первый Советский партизанский полк Знаменем и орденом Боевого Креста. Многие солдаты и офицеры также были награждены французскими орденами и медалями.
Наш полк продолжал выполнять обязанности по охране немецких пленных в городе Ниме на юге Франции, а меня командир полка майор Казарян в качестве поощрения отпустил на две недели в Париж. Так я познакомился с интереснейшим городом мира, и понял, что не зря его называют столицей мира. Столько памятников, музеев, театров я еще никогда в жизни не видел. Мое воображение поразило знаменитая Эйфелева башня, построенная на болтах, без сварочных работ. Был я также в музее Наполеона, который здесь называют Дом инвалидов. B центре зала в мраморном гробу похоронен Наполеон, а его генералы - по углам зала. Во дворе под навесом стоят старые русские пушки, захваченные в 1912 году, во время позорного отступления Наполеона и французских войск. Я также посетил театры "Де-Пари” и “Фоли-Бержер", был в ресторане "Булонский лес". Улицы в Париже очень красивы, много тенистых бульваров, ночью город утопает в разноцветных огнях. В Париже я посетил русскую церковь, встречался с эмигрантами: полковником Кудайнатом Акоевым, Сергеем Акоевым, Тамби Елекоевым. Они пригласили меня домой и я их всех посетил. Тамби и Сергей были женаты, в их гостеприимных домах меня встречали с радостью, расспросам о Родине не было конца. Самым молодым и состоятельным был Сергей, который везде сопровождал меня, показывая город, памятники и другие достопримечательности Парижа. Благодаря ему я успел многое увидеть в этом прекрасном городе. Время пролетело быстро и через две недели я вернулся в свой полк.
Пока мы находились на юге Франции, я побывал в городах Тулуз, Бордо, Лион, многих районных центрах и селах. Французы очень вежливый, гостеприимный и чистоплотный народ. Во время боев наш полк захватил много трофеев: разного оружия, лошадей и транспорта. В августе 1945 года, согласно приказу, полк в полном составе со всеми трофеями был переправлен на Родину в Смоленск, а оттуда в город Козельск. Здесь мы находились в запасном полку до декабря 1945 года. В то время я встретил одного врача таджика и подружился с ним. Он много рассказывал мне о Таджикистане, особенно о городе Сталинабаде, откуда был родом. После демобилизации он приглашал меня ехать туда работать. Я согласился с условием, что он поедет в Осетию, мы поживем там две недели у моего отца, а потом поедем в Таджикистан, так и сделали. Перед демобилизацией мы попросили полковое начальство выписать нам проездные билеты до Сталинабада, но сначала поехали в Дигору.
Жизнь после войны была тяжелая, но нас, тем не менее, приняли очень радушно и старались как можно лучше угостить. Через две недели мы поехали дальше, через Баку и Красноводск, куда мы попали на пароме.
Потом поездом мы добрались до Сталинабада и сразу обратились в Минздрав. Заместитель министра Аркадий Колесников после беседы со мной сказал, что может устроить меня по желанию как в городе, так и в райцентре. Меня назначили главврачом в больницу райцентра Варзов. Кроме амбулатории и больницы, там было 18 врачебно-фельдшерских участков. Работы оказалось очень много, но я был молодым и не чувствовал усталости даже после долгого и утомительного пути. Машин тогда не было, а обслуживать приходилось участок протяженностью 90 км – 12 населенных пунктов, часть из которых находилась в горах. Верхом на лошади в жару и в дождь приходилось ездить по участкам, в каждом из которых нужно было побывать хотя бы один раз в месяц. Так я проработал три с половиной года, потом меня перевели в Сталинабад на должность главного врача санэпидстанции Сталинабадской области. Мне дали квартиру и я переехал в город.
Вскоре после начала работы меня по совместительству назначили председателем Врачебно-трудовой экспертной комиссии при Министерстве соцобеспечения Таджикской республики. Свободного времени не осталось ни минуты.
Заведующий Сталинабадским облздравотделом Василий Васильевич Донецкий часто говорил: "Не ошибся я, что перевел Дзотцоева на эту работу".
К тому времени я был уже женат, в 1948 году родился сын Славик. (Забегая вперед, скажу, что сейчас он начальник военного госпиталя в городе Полоцке, в Белоруссии.) После родов жена заболела туберкулезом. В Министерстве, где я работал, мне дали на три месяца путевку в Ялту, куда я ее отвез. После обследования врачи санатория дали заключение: проживание в жарком климате противопоказано. Мы вынуждены были переехать к сестре в Тамбов.
Уезжая из Сталинабада, я захватил с собой посуду и другие хозяйственные принадлежности, так как Аня моя была больна, ребенок маленький и мне самому приходилось заботиться о семье. Необходимые на первое время продукты для нас и малыша, который кроме каши еще ничего не ел, мы тоже взяли с собой.
Мы ехали в купейном вагоне с пересадками до Тамбова, на наше счастье, кроме нас, в купе никого не было. В Тамбов Мы приехали солнечным летним днем. На вокзале нас встречал Георгий Саламов с детьми, которые сразу схватили нашего Славика. Саламовы жили недалеко от вокзала, на центральной улице города. Когда мы поднялись на четвертый этаж, дети уже были там. Залихан встретила нас очень тепло, стол был уже накрыт. Мы быстро привели себя в порядок после дороги и нас пригласили за стол. Во время беседы мы рассказали о цели нашего приезда, о том, что я должен сопровождать Аню в Крым, а ребенка пока придется оставить у них. Залихан и Георгий сразу согласились и сказали, что главное сейчас лечение Ани, а о ребенке мы можем не беспокоиться. Два дня мы погостили у них и поехали в Симферополь через Москву. Из Москвы мы доехали до Симферополя без пересадки, мы были вдвоем в купе, по дороге любовались прекрасными южными пейзажами. Чем ближе к морю мы подъезжали, тем пышнее и красивее становилась природа.
Наш санаторий находился в Симеизе, недалеко от Ялты. Это был утопающий в зелени курортный поселок, где мы сразу нашли наш санаторий. Когда мы вошли в светлый и чистый корпус, нам навстречу вышла молодая, красивая медсестра в белоснежном халате. Она спросила, откуда мы приехали, я сказал, издалека, из города Сталинабада Таджикской ССР. Я объяснил ей, что путевка на три месяца на жену, а я - сопровождающий. Она завела нас в кабинет врача и сказала, что сейчас придет врач и побеседует с нами.
Не прошло и пяти минут, как в кабинет вошел высокий стройный мужчина в белом халате: "Здравствуйте, гости издалека, - сказал он, расскажите, как вам ехалось дорогой, как добрались до нас". - Я рассказал ему, что мы впервые в этих краях, доехали нормально, таксист подвез нас прямо к санаторному корпусу. Я представил ему свою жену Аню, рассказал, что живем мы дружно, она родила мне сына, а после родов заболела туберкулезом легких. До этого она никогда не болела, работала фармацевтом и заведовала районной аптекой в пригороде Сталинабада. Немного я рассказал и о себе. Он сказал: "Так вы же медики, наши коллеги, давайте так договоримся, часа два отдохните с дороги в комнате отдыха, а потом я загляну к вам". Медсестра повела нас в комнату отдыха, где было два дивана, стол и стулья.
Через два часа она пришла за нами и пригласила пообедать в столовую. Мы сказали, что уже закусили, но она настаивала на своем, говоря, что у них такой порядок. Пришлось согласиться. Столовая была большим и светлым зданием, на столах белоснежные скатерти, цветы в вазах. Один из столов был сервирован, туда и проводила нас медсестра, и буквально через пять минут нам подали обед из трех блюд. Мясной борщ со свежей капустой, котлеты с гарниром и компот из свежих фруктов доставили нам большое удовольствие, так как дорогой приходилось питаться всухомятку. После обеда медсестра повела нас к врачу. Я остался в приемной, а Аню врач осматривал и беседовал с ней больше часа. Потом он пригласил меня к себе и сказал: "Если хотите, чтобы ваша жена поправилась, забудьте о Сталинабаде, жаркий климат ей противопоказан".
Еще два дня, пока Ане проводили полное клиническое и лабороторное обследование и консилум врачей по его итогам, я оставался в Симеизе. После этого меня снова вызвали и объяснили все до подробностей. Я попросил дать мне справку о решении консилиума, для представления в Сталинабад. В справке рекомендовали климат Центральной России, я сказал им о тамбовском варианте и они одобрили его. Обо всем этом я рассказал Ане и уверил ее, что теперь мы будем жить в Тамбове. Я собирался поехать в Тамбов рассказать обо всем Саламовым, а потом вернуться для получения расчета в Сталинабад. После этого я собирался вернуться в Тамбов, устроиться на работу и найти к Аниному возвращению квартиру. Потом я попрощался с женой и работниками санатория и вернулся в Тамбов.
Мой маленький Славик был бодрым и веселым, уже узнавал меня. Вечер я провел в кругу родных людей, а на следующий день поехал в Сталинабад. Ехал с мыслью, что скажут на работе. Трудно было даже мысленно расстаться с ними, но другого выхода у меня не было. Вечером приехал в Сталинабад, переночевал у себя на квартире, а с утра пошел к заведующему облздравотделом В. В. Донецкому. Мы были с ним знакомы еще по Ростовскому мединституту, я учился на третьем курсе, когда он был уже на пятом. Когда я рассказал ему, в чем дело, и показал справку крымских врачей, он приуныл и сказал: "Плохо - но что делать". Говорили мы долго; нехотя он все-таки подписал мое заявление об увольнении. После этого он позвонил министру соцобеспечения, объяснил ему мое положение и попросил освободить меня от занимаемой должности по семейным обстоятельствам.
За следующие два дня я успел оформить все свои и Анины документы на увольнение. Потом отправился на товарный двор, чтобы отправить вещи контейнером до Тамбова. Около двух недель понадобилось мне, чтобы закончить все дела, недаром в народе говорится, скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается.
Пять дней ехал я до Тамбова, по приезду с зятем Георгием Саламовым мы сразу приступили к поискам квартиры или части дома (на целый дом денег не хватало). Георгий подключил своих знакомых и с большим трудом мы нашли около вокзала на улице Паровозной часть дома. Хозяин этого дома Кузьма Кузьмич проработал машинистом паровоза в поездах дальнего следования более тридцати лет, стал плохо видеть. Жена его работала на станции Тамбов уборщицей.
Весь дом был слишком велик для них и половину они решили продать. Дом был угловой, входы раздельные, что меня вполне устраивало. К тому времени прибыл контейнер и начались хлопоты по устройству в новом доме. Кузьма Кузьмич часто заходил ко мне по вечерам: помочь в чем-то или просто поговорить за чашкой чая. Я поделился с ним своими проблемами, тем, что оказался безработным. "Ничего, сынок, ты еще молодой, все будет хорошо, не журись", - сказал он, и мне стало легче от поддержки этого мудрого пожилого человека.
И действительно, как только я начал искать работу, сразу устроился на городскую санэпидстанцию главным эпидемиологом и в Тамбовском медтехникуме два раза в неделю преподавал анатомию человека, в Сталинабаде я прошел специализацию по этому профилю. Вскоре я имел много знакомых среди тамбовских врачей и меня по совместительству приглашали в Тамбовский узловой санэпидотдел Московской железной дороги, где я работал по вечерам. Много хороших людей встретил я в этом городе, некоторые из них стали мне друзьями на всю жизнь. Несмотря на большую занятость, я часто говорил с Аней по телефону, она была мне очень дорога и мне ее сильно не хватало.
В работе и устройстве нашего быта быстро пролетело три месяца. Наконец я получил долгожданную телеграмму о том, что Аня приезжает. Сестра Залихан приготовила кое-что к ее приезду и в яркий солнечный день мы вместе с семьей Саламовых встречали Аню на вокзале. Как только она сошла со ступенек поезда, ее окружили и ласково приветствовали дети, а Залихан сразу пригласила к себе домой. Я хотел было показать ей сперва наш новый дом, но Залихан все же настояла на своем и мы пошли к Саламовым. С помощью девочек Залихан быстро накрыла на стол и мы весело отметили Анин приезд. Она действительно стала хорошо выглядеть, поправилась и передала мне приветы от врачей, которые меня еще помнили. Славик к тому времени подрос, узнал свою маму, но еще по привычке тянулся к тете Залихан. К вечеру Саламовы проводили нас до нашего дома, который находился недалеко. Ане наше новое жилище очень понравилось, там были три небольшие комнаты с раздельными входами, коридор, небольшой дворик и сад с вишневыми деревьями. Я был очень доволен, что Аня одобрила мою покупку.
Шло время. Славика устроили в детские ясли, я целыми днями был на работе, иногда ходил с Аней за покупками. У нас уже были знакомые и приятели, которые приходили к нам в гости и приглашали нас к себе. Мой зять Георгий Саламов несколько раз водил нас на реку кататься на моторной лодке, Славику и девочкам это очень нравилось.
См.: Дзотцоев М.И. Страницы жизни. – Владикавказ, Ир. 1999 г.
