ОГНЕННОЕ СЕРДЦЕ
Памяти С. М. Кирова
Я познакомился с ним в то тяжелое время, когда над Россией после неудавшейся революции 1905 года вновь стали с сатанинским злорадством сгущаться зловещие сумерки реакции, превратившиеся скоро в густую давящую ночь.
На всем неоглядном пространстве измученной страны трещал мороз… Свирепый… Сверливший мысль… Заставлявший костенеть чувство… леденивший волю… нещадный…
Тысячи и миллионы, не так еще давно верившие в возможность наступления светлых, радостных дней и теплой, оживляющей весны, вдруг упали духом и повесили свои головы.
Одни говорили:
– Обманулись мы… ночь еще протянется… Сменится много еще поколений до наступления дня… Мы, во всяком случае, не увидим его… Не дождемся. В земле будем лежать. Мы и наши дети… И внуки… Может быть, и правнуки…
Другие стонали, скрежеща зубами:
– Конец… Не выйдет ничего …История над нами зубоскалит… Остается одно: пить, пить, чтобы скорее умереть.
И они пили. Пили страстно. Как может пить человек, у которого не осталось в душе ни одной надежды.
Я видел и слышал это в Тифлисе, где в дни революции и ее первых поражений работал в газете.
Я видел и слышал это во Владикавказе, куда приехал, будучи вместе с товарищами по редакции уволен издателем газеты за «слишком левое направление».
Признаюсь, меня в это время тоже начало посещать скептическое настроение. Я говорил:
– Конец, не выйдет ничего.
Зато начинал соглашаться с теми, кто тосковал: ночь еще протянется… Сменится много еще поколений до наступления дня.
Меня очень тянуло к газетной работе, и я принес как то в редакцию «Терека» статью.
Вели тогда газету мои старые знакомые. Здешние владикавказские.
Только один сотрудник был новый, незнакомый… Он сидел в углу и писал что то. Перед ним высился ворох разных газет… Сотрудник как сотрудник. Самой обыкновенной наружности.
Сдав статью, я ушел.
В третье или четвертое посещение редакции я застал там одного только нового сотрудника. Я подошел к нему.
– Могу я вас побеспокоить маленькой просьбой?
– Пожалуйста, – оторвался он от работы.
– Будьте добры, передайте эту статью заведующему редакцией.
– Хорошо, – сотрудник посмотрел на подпись приписки к статье. – Вы – Цаголов?
Я ответил.
Он встал и протянул мне руку.
– Киров.
Фамилия эта была мне уже известна по статьям, помещавшимся чуть ли не ежедневно в «Тереке». Статьи мне нравились.
Так завязалось наше знакомство.
Раз, заняв скамейку в одной из малолюдных частей бульвара, мы разговорились по душам. Коснулись революции… Я скептически махнул рукой.
– Не дождемся мы победного дня. До его наступления пройдет, должно быть, много и много десятилетий.
Сергей Миронович огляделся по сторонам и потом быстро повернулся ко мне.
––Вы не правы… Революция будет!.. И скоро!.. Скорее, может
быть, чем думаю даже я, искренне верящий в ее скорое наступление. – И он перешел затем к изложению тех оснований, которые заставляли его думать так.
Я не узнавал молчаливого, скромного сотрудника «Терека». Он говорил обстоятельно, горячо, вдохновенно, заражающе. Видно было, что он много думал и читал по этому вопросу. Видно было, что в его груди клокочет огненная вера в скорое торжество правды на земле.
И я чувствовал, что глыбы льда моего скептицизма начали как будто шевелиться. Начали таять по кусочкам.
После этого, встречаясь на бульваре, мы почти каждый раз возобновляли нашу беседу по этому же вопросу, и всегда Сергей Миронович горел огнем. И всегда это отражалось на мне.
В начале 1917 года я служил во Владикавказской городской управе. Являюсь как то на службу. Вижу необычную картину. Никто не работает, служащие перебегают из одной комнаты в другую. Собираются в группы, о чем то оживленно говорят, потом вновь расходятся.
– Что такое? Что случилось?
– Как что? Разве не слыхали? Царя по шапке. В Петрограде восстание.
Я кидаюсь к газетам.
– Нет. В газетах еще нет ничего. Слухи пока ходят по городу. Меня обступают.
– Слушайте. У вас знакомства имеются в редакции. Сходите, узнайте, правда ли это.
Нужно ли было еще повторять эту просьбу! Я поворачиваюсь. Не иду, а лечу. Вот проспект. Одна поперечная улица… другая… третья… четвертая… пятая. Вот и Московская улица. Так, повернуть направо, добежать до редакции и я узнаю, в чем дело.
Навстречу не идет, а летит кто то. Как будто знакомое лицо.
– Киров!
Он бежит ко мне, сияющий, радостный… и я – к нему.
– Поздравляю! – кричит он еще издали.
Я догадываюсь. Он подбегает. Протягивает ко мне руки. На глазах у него слезы радости.
Обнялись. Расцеловались.
– А что!.. Я вам говорил! – почти захлебывается он. – Наша взяла. Царя нет. Бегите в редакцию. Там вы найдете телеграммы.
Мы расходимся, вернее, разлетаемся.
– Это только начало! – кричит мне вдогонку Сергей Миронович. – Скоро пробьет и час капитализма.
Прошли дни, месяцы. Потом замелькало новое… Борьба с Временным правительством… Октябрьская революция… Борьба с белыми… Организация Советской власти…
Сергей Миронович весь отдался этому делу.
Я встречало его уже редко. Беседы наши были недолгие. Так сказать, походны.
И всегда он был радостный, сияющий.
И вдруг:
– От руки убийцы, подосланного врагом рабочего класса, погиб Сергей Миронович Киров.
Пусть не радуются враги. Не убито и никогда не будет убито то дело, в которое так верил и которому отдал себя Сергей Миронович Киров.
См.: Собрание сочинений: в трех томах. Т.2. Документальная проза / Г. М. Цаголов
