К 100 летию со дня рождения Алборова Зарада Борисовича - сына первого осетинского профессора и племянника Дзагуровых.

Сегодня 7 сентября 2022 года исполняется 100 лет со дня рождения нашего деда Зарада Борисовича Алборова.

В широких кругах его имя не так известно, как имя его отца – первого осетинского профессора Бориса Андреевича Алборова, или так как имя его родного дяди – первого дигорского профессора Григория Алексеевича Дзагурова (Губади), тем не менее Зарад Борисович сделал для своей республики и для всей страны очень многое. Под его руководством были выстроены многие горно- обогатительные комбинаты по всей стране и даже за рубежом, у него были технические изобретения, применявшиеся в процессах бурения итд, под его руководством был разработан проект и выигран конкурс Института Ядерных Исследований АН СССР, а далее проведено строительство и налажена эксплуатация подземной нейтринной лаборатории, которая работает уже почти 50 лет; выстроено множество жилых и спортивных объектов, помимо всего прочего наш дед был влюблён в спорт, играл и принимал участие в соревнованиях по волейболу в молодости, с детства играл в большой теннис и был одним из организаторов и президентом ассоциации большого тенниса Северной Осетии. Его именем были названы корты во Владикавказе – Зарад Арена. 

Дзабо Дзагуров - дед Зарада, Христина Дзагурова - мать Зарада, Губади - дядя Зарада

Мне трудно писать о своём дедушке в прошедшем времени, так как это был самый любимый и дорогой человек в моей жизни. Но в такой день, как сегодня, я просто обязана рассказать о нём всем вам, друзья!

Его живой образ живёт в моём сознании и мне его не хватает каждый день. Очень хочется, чтобы на свет появлялись мальчики, похожие на моего деда, которые потом становились бы такими необыкновенными мужчинами!

Пожалуй, это был человек Солнце, компанией которого наслаждались и дорожили многие и многие люди. Нас - своих внуков, он одаривал безусловной любовью и принятием, очень нами гордился, внушая нам веру в себя. Дед, всегда был воодушевлён и искрился счастьем, за исключением последних лет своей жизни, когда на его глазах происходило варварское уничтожение всего того, что они десятилетиями строили, когда были прикарманены все горно-добывающие комбинаты, которые они проектировали, строили, вводили в эксплуатацию, когда многие объекты оказались вдруг в собственности новоиспечённых стран, которые перестали быть нам не просто братскими республиками, но и не стали дружескими государствами, а некоторые стали даже врагами. Вот это, конечно, было причиной его печали. Ведь для него всё это было не какими-то абстрактными вещами, он приложил к появлению всех этих предприятий собственные руки, работал сверх меры, вкладывал душу и силы.

Но не смотря на горечь последних лет, которую он не всегда мог скрыть, в моей памяти это был человек, излучающий радость, тепло и любовь.

Зарад Борисович был уникальным человеком. Никогда не встретилось мне больше такое сочетание мягкости и внутренней силы.

И мне кажется, что это самая настоящая дигорская черта характера. Во всех дигорских народных преданиях, легендах, поговорках и даже анекдотах, умение добротой решить конфликтный вопрос, или найти подход к тому, с кем назрел конфликт, ставится выше победы физической силой.

Говорят, что мягкость, многие принимают за слабость и соответственно относятся к такому мужчине, но это не касалось нашего деда, он был безусловно уважаем всеми, кто его хотя бы раз в жизни видел и был с ним знаком, включая высшее руководство его отрасли в Москве, в Главке и Министерствах. В его случае, душевная мягкость была доказательством большой душевной силы, рассудительности и отсутствием вспыльчивости.

Дед был настолько скромен, что о больших его делах не было слышно. Сегодня люди трубят о самых незначительных своих поступках и минимальных достижениях во всеуслышание и приукрашают действительность. Это стало нормой. Между тем, те, кто совершал великие дела, делали это молча, считая это своим долгом. Среди наших выдающихся земляков и сегодня есть такие люди. Таким был и наш дед Зарад, воплощением всех самых лучших качеств осетинского мужчины, и я бы даже сказала дигорского мужчины, потому что по характеру он был неимоверно похож на своего деда Дзабо Дзагурова и на свою мать - Христину Алексеевну Дзагурову. Именно их природная мягкость, доброжелательное отношение ко всем людям, способность сглаживать острые моменты, были отличительной чертой Зарада Борисовича. Он умел улыбкой и шуткой преобразить всё вокруг. Алборовы же отличаются эмоциональностью и жёсткой прямотой – прямая противоположность деду. Но не смотря, на всю свою мягкость и дипломатичность, у Зарада был стальной стержень внутри. Он всегда проводил в жизнь свои решения, и на работе он был тем безусловным авторитетом, настоящим лидером. Он с молодости руководил большими коллективами, и во многих ситуациях, как в бытность его работы на шахтах в Казахстане, от него напрямую и целиком зависели человеческие жизни. Груз этой ответственности он чувствовал постоянно. Ему удалось добиться сведения смертности среди шахтёров до 0. Это было беспрецедентным достижением его, как инженера и как руководителя. Так же он был очень принципиальным человеком.

В жизни его было множество примеров, когда он не просто настаивал на своём, но шёл против вышестоящей силы, не боясь последствий и не отступая от своих идеалов и убеждений.

Два самых ярких факта: не вступил в партию, несмотря на то что для его положения, статуса и карьеры – это было жизненно важным и отказался от Ленинской премии, самой высокой и желанной награды. Не буду пересказывать

конкретные детали, так как предлагаю вам прочитать после моих строк воспоминания, написанные самим Зарадом Борисовичем.

О силе характера говорит и еще одно обстоятельство. Всё, что он смог сделать и добиться в жизни ему давалось сложнее, чем многим.

Когда деду исполнилось 15 лет, его отца и дядю - Губади репрессировали. Дед стал «сыном врага народа». Вряд ли сегодня можно представить, каково это, когда вдруг почти все знакомые и даже родственники отворачиваются от тебя, перестают общаться и даже здороваться. Когда, не смотря на твои блестящие знания и исключительные отметки - все до одной пятёрки, тебя не принимают в Баумановское училище с позорным вердиктом – «сын врага народа», когда после многих лет работы и блестящих результатов тебя не принимают в аспирантуру. А ты не ломаешься, не копишь злобу и ненависть, не перестаёшь любить людей и свою страну, наоборот отдаёшь ей все свои силы и помогаешь всем вокруг, и продолжаешь требовать от себя полной отдачи и новых достижений, ищешь пути для достижения своих целей.

Особой чертой деда, был его интеллект. Он был невероятно начитан, разбирался в искусстве, любил музыку. Конечно, как могло быть иначе? Сын первого осетинского профессора и преподавательницы русского языка и литературы, племянника трёх выдающихся дигорских профессоров. То есть дед был силён в гуманитарных науках, как профессор литературы, или истории, или географии, и точно также в технических науках. Помимо того, что он был кандидатом технических наук, он был выдающимся инженером изобретателем, чьи изобретения были использованы в его отрасли и невероятно улучшили добычу руды в СССР. Это был одним из тех людей, чьё имя не известно, но кто способствовал тому, что СССР стал великой державой и опережал весь остальной мир.

Мне всегда казалось, что моей главной задачей должно стать воспитание мальчиков, которые были бы достойны своего прадеда, которые были бы на него похожи. О них были и последние строки его воспоминаний.

Думаю, что нам необходимо не просто беречь память о наших старших, но и постоянно о них рассказывать нашим младшим, ведь, нам всем так нужны примеры и ориентиры в жизни!

    Зарина Алборты.

ВОСПОМИНАНИЯ ПЕНСИОНЕРА – БЫВШЕГО ГОРНЯКА.    

Трудовой стаж –56 лет, из которых 13 проработал  на  Лениногорском  комбинате  в  городе  Лениногорске  на  Рудном  Алтае, а  остальное  время в проектном  институте  «Кавказгипроцветмет»  в  городе  Владикавказе. Информация об инженерах, а тем более о проектировщиках, незаслуженно задвинута в тень, как средствами  массовой  информации,  так   и художественной  литературой  и  искусством.  Художник, режиссер, композитор, модельер, артист, писатель - эти профессии  принято  считать творческими и   поэтому  они  широко  рекламируются  и  освещаются.  В основном  только профессионалы  знают   о  специалистах,  которые  проектировали  и  строили  Останкинскую  башню,  тоннель  под  Ламаншем,  атомоход  «Ленин»  и  др.  И  только  самолеты  носят  имена  своих  создателей,  да  морским  судам  присваивают  имена  известных  деятелей  техники,  науки  или имена  отличившихся  военных. В  моем  представлении  инженерная  деятельность  по  творческой  насыщенности  не  уступает  перечисленным  «творческим» профессиям  и  заслуживает,  поэтому  большего  внимания.  А  правильнее  делегировать  термин  «творчество»  не профессии,  а  личности,  так  как  каждая  профессия  связана  с  творчеством,  поиском  нового  и  многое  в  этом  плане  зависит  от  личности  исполнителя.  После  того,  как  пропет   панегирик  инженерному  труду,  можно  приступить  к  воспоминаниям.

О  родителях

Как  мало  я  уделял  времени  и  внимания  родителям.  Чем  старее  становлюсь,  тем  больше    «грызет»  совесть  -  почему  был  таким  холодным  и  невнимательным    к  ним.  Жизнь  и  отца,  и  мамы  прошла  в  тяжелое  время,  натерпелись  они  много  неприятностей. Мать  осталась  сиротой  и  жила  в  семье  с  мачехой.  Семья  большая,  по  нравам  тех  времен.  Старший  брат  Дзахо, был  связан  с  революционной  молодежью  и  попал  в  ссылку,  освободила  его  революция.  Женился  он  в  местах  ссылки  и  жил  в  Москве. Работал  заведующим  кафедрой  в  институте  им.  Плеханова.  Жена  его  -  Елизавета  Игнатьевна  прекрасная,  добрая,  трудолюбивая  женщина. Говорили  мне,  не  уверен  в  правдивости  сказанного,  что, будучи  еще  в  ссылке,  Дзахо   женился  на  Е.И  после  того  как  другой  ссыльный-кавказец  оставил  ее  с  новорожденной  дочкой.  Кавказец  получил  взбучку  от  Дзахо,  а  женитьба  диктовалась  стремлением  поддержать  честь  горцев. 

На фото  Борис Алборов и Христина Дзагурова - родители Зарада Алборова.

Старший  сын  Батраз  (Базя)  погиб  под  Москвой  в  рядах  народной  дружины.  Он  был  студентом    Московского  Авиационного института,  учился  прекрасно,  отлично  играл  в  шахматы.  Одновременно  с  ним  учился  будущий  чемпион  мира  Б.Спасский  и  Базя  его  побеждал,  о  чем  уже  после  войны  была  заметка  в  журнале  «Шахматы  в  СССР».  Он  приезжал  к  нам   во  Владикавказ,  есть  снимок  в  нашем  парке  в  группе  с  моими  друзьями.

На фото Дзагуровы слева направо: Зина (жена Сармата Косирати), Базя (шахматист) и Христина (преподаватель русского языка и литературы)

Вера  после  окончания  в  Москве  института  работала  в  Майкопе,  где  и  женилась.  Переехала  в  Махач-Калу,  где  работала  в  университете.  Она  была  талантливой,  как  педагог  и  ученый.  После  е  смерти  Университет  регулярно  проводит  «Дзагуровские  чтения»   Ее  дети  Жорик  и  Галя.

Юля  окончила  Московский  Архивный  институт  и  долго  проработала  в  архиве.  Ее  сын  Леша  работает тренером  по  теннису.   Соня  умерла  очень  рано.  Работала  в  Министерстве  Сельского  хозяйства  СССР,  одно  время  даже  секретарем  Партийной  организации.  Ее  сын  Миша  умер  в  раннем  возрасте,  и  это  отразилось  и  на  судьбе  Сони.   

Дзахо  и  Губади  были  близнецами. 

На фото Губади (Григорий) Дзагуров (профессор).

На фото Дзахо (Павел) Дзагуров (профессор).

На фото Тембол Дзагуров (профессор)

Тембол  долгое  время  был  заведующим  кафедрой  географии  в  местном  Педагогическом  институте  (университете).  Пользовался  большим  уважением  и  почетом  в  Осетии.  Старшие  его  дети  Володя  и  Тамара  жили  в  Грозном  и  следы  их  и  потомков  нами  потеряны.  Наташа,  младшая  дочь  Тембола,  так  же  долгое  время  проработала  в  Пединституте,  семьи  у  нее  не  было.

Губади ,  как  и  старшие  братья,  посвятил  жизнь  педагогической  деятельности  и  носил  звание  профессора.  Его  дети - Сослан  и  Надя.  Сослан  окончил  местный  мединститут,  аспирантуру  в  Москве,  а  позже  защитил  докторскую  диссертацию.  Работал  директором  Московского  института  полиомиелита,  и  был  членкором  Медицинской  академии  СССР.   О  его  дочери  мы  сведений  не  имеем.  У Нади  сын  Руслан  и  дочь  Нина,  поддерживаем  связь  по  телефону  или  письмами. Надя была доброй и приятной женщиной, прекрасно играла на пианино.

У маминого брата Георгия было три дочери: Вера, Аза и Люба. Они переехали в Ташкент и после переезда, я Веру и Любу не видел, только Аза вернулась в Осетию.    Брат Мамы Володя был расстрелян в 1938 году в Майкопе, где он трудился в нефтяной отрасли, с его детьми связь потеряна.

Брата мамы Сергея помню плохо, он рано умер.

Сестра мамы Зина была замужем за Сарматом Косирати.  Он был известным журналистом, редактором газеты «Растзинад», участвовал в организации осетинского театра. Был неординарной личностью. Арестован в 1937 году и расстрелян. Зина осталась одна с двумя маленькими детьми. Старший сын Алан умер в Алагире во время во время оккупации немцами, там же Зина заболела туберкулезом и вскоре умерла. Младший сын Ивар остался сиротой и в воспитании ему помогали наша семья и Тандуевы (родная сестра Сармата Мила была женой Тандуева). Ивар прослужил в армии полный срок до пенсии, в звании полковника в отставке живет с Тбилиси. У  него сын Саша живет там же с детьми.

Мама окончила гимназию и вместе с Губади  жила в Верхнеудинске, и после революции вернулись в Осетию. Здесь она окончила Педагогический институт и долгое время, до пенсии работала преподавателем русского  языка и литературы в школе, а позднее в Горнометаллургическом техникуме. Пока отец был в ссылке, мама работала и  подрабатывала вязанием шерстяных платков, тянула меня и Тиму. Благодаря  этому мы смогли окончить институты. Тима стала врачем   

Отцова  родня  не  так  известна  в  Осетии.  У  меня  есть  отдельно  некоторые  материалы  о  Алборовых,  здесь  изложу  кратко.  Алборовы  вышли  из  села  Луар  Алагирского  ущелья. Из-за  кровной  мести многие  переселились  в  Южную  Осетию,  но  наши  прямые  предки  жили  в  Кани.  Дед  Андрей  выселился  из  Кани  ввиду  многодетности  и  нехватки  земли.  Поселился  в  с. Ольгинское  на  правах  «временнопроживающего», а это было связано с определенными огранияениями в части возможностей жить прилично.  Деда,  бабушку  и  братьев  отца  я  не  видел,  так  как  они  рано  умерли.  Хорошо  знал  младшую  сестру  отца  Пари  Джидзалову.  Старщий  брат  отца  Темыр  имел  дочерей: Тата, Женя и Саса.  Сестра  Годзыка  имела  дочь  Саса  Балаеву.  Брат  Темиркан  был  в  1922г.  убит  при  нераскрытых  обстоятельствах.  Его  дети:  Бабуца,  Хаджумар,  Хадзмусса,  Хадзмет,  Хасанбек,  Люба. Бабуца замужем за Дзантиевым, ее дети Таймураз, Зарета, Зарема, Эльда. Хаджумар по специальности был строителем; от первой жены сын Виктор с нами не контактировал после развода. От второй жены сын Алик и дочь Ольга. Алик рано умер, оставив сына Темиркана, с нами связь не поддерживает. Хадзмет все последние годы жил в Ольгинском, осталась жена Раиса. Хасанбек умер холостым. Люба замужем дважды. От первого мужа Ногаева дочь Альбина, живет с мужем Борисом Бедоевым радом с нами. Дочери Фатима и Мадина от Бориса Бтаева живут в Беслане.  

Тоня  -  дочь  Батыра.  Наследство  брата  отца  Тага:  Тамара,  Ханзарифа,  Маруся, Сима,  Сергей. С  Сергеем  мы  работали  вместе  в  проектном  институте  и  вообще  были вместе.  Пока  были  живы  Хаджумар, Хадзмет,  Хадзмусса,  Хасанбек.   -  поддерживали  постоянную  связь. У меня есть «дерево» Алборовых  и там все связи показаны.

Отец родился в селении Ольгинское, он был младшим сыном. Для обучение в школе  не хватало средств, поэтому обучение шло с перерывами в сельской школе, а позже в городской. С трудностями удалось поступить в Киевский университет. В то время в Киеве жил родной брат Батыр, что помогло пережить бедные студенческие годы. После окончания университета послали работать в Винницу, после революции вернулся в Осетию. Здесь активно участвовал в просветительной, организационной деятельности. Был одним из активных организаторов Пединститута, был его  первым ректором. Вместе с Губади организовывал Осетинское Историко-филологическое общество, которое в последствии  было преобразовано в НИИ. В 1938 году был арестован и осужден на 8 лет ссылки и отбывал наказание в Ивдельлаге на Северном Урале. Отсидел полный срок и вернулся домой в 1946 году, но в 1948 году вынужден был уехать в Лениногорск почти тайком, дабы избежать повторного ареста.

После женитьбы  мы  недолгое  время  жили   в  общежитии.  Вскоре  приехал  папа, и  нам  предоставили  однокомнатную  квартиру  в  деревянном  английском  доме  с  печным  отоплением.  Папа  вынужденно  покинул  Осетию  во  избежание  повторного  ареста.  Имеется интересный  документ  за  подписью  бывшего  ректора  Северо-Осетинского  педагогического  института:

« В  бытность  мою  директором  Северо-Осетинского  педагогического  института,  в  1947г,  на  Б.А.Алборова   поступила  ко  мне  письменная  жалоба  от преподавателя  вверенного  мне  института   Ряшенцева  Константина  Леонтиевича  в  том,  что  якобы  профессор  Б.А.Алборов,  состоявший  тогда  завкафедрой  общего  и  русского  языкознания,  на  отрытом  заседании  лингвистического  кружка  в  прениях  допустил  выступление,  высказав  мысль,  что  художественному  русскому  языку  следует  учиться  у  актеров,  а  не  у  И.В.Сталина  по  радио,  которое  может  передавать  характерную  грузинскую  дикцию.  Несмотря на  все  мое  старание  удержать  в  Институте   Алборова,  я   под  давлением  извне,  был  вынужден  освободить  его   по  собственному  желанию».  Документ  датирован  6.11.1962г.  Хорошо  помню  тот  день  и  час,  когда  отец  постучал  в  двери,  и  я  увидел  его  с  деревянным  чемоданом  в  руке.  Из  Осетии  он  уезжал  скрытно  и  спешно,  о его  приезде  нас  не  предупреждали.  Так  началась  его вторая  высылка  из  Осетии. В этом  деревянном  домике  родился  Саша.  В  это  время  к  нам  приехала  Фрима  Борисовна  и  прожила у  нас  около  месяца,  помогая  Мире.  Вскоре  нам  дали  квартиру  из  трех  комнат  в  благоустроенном  доме,  и  мы  смогли  дать  папе  отдельную  комнату.  А  до  этого   в  старой  квартире  он  размещался  в  кухне.  Мира  вышла  на  работу, и  мы  вынуждены были  пригласить  для  ухода  за  Сашей  няню.  Папа  устроился  на  работу  в  горно-металлургический  техникум.  К  сожалению  и  тут  были  неприятности,  связанные  с  клеймом   «враг  народа».   Мира  работала  в  больнице  заведующей  терапевтического  отделения. Ее  «хобби»-  пение:  она  руководила  хором  медицинских  работников.  До  сего  дня  хорошо  зрительно  представляю  ее  дирижирующей  хором  во  время  выступления  во  дворце  культуры.  У  нас  была  хорошая и  дружная  компания  наших  сверстников:  Маргулисы,  Гордиенко,  Бублисы,  Мирошники,  Кутузовы,  Тены,  Цицельские.  Эта   дружба  сохранялась  долгие  годы  и  после  нашего  отъезда  из  Лениногорска.  Друзья  приезжали  к  нам  в  гости,  мы  переписывались.  Однажды  Мира  ездила  повидаться  с  друзьями  в Лениногорск.

Папа  жил  с  нами  до  1954 г,  пока  не  началось  осуждение  культа  личности   и  появились  шансы  на  реабилитацию.  4  сентября  1939г  отец  был  осужден  военным  трибуналом  Северо-Кавказского  округа  к  8 годам  лишения  свободы  на  основании  статей  58 «а»  и  58-11  УК  РСФСР  с  поражением  прав  и  конфискацией  имущества.  Арест  был в  августе  1938  года.  Определением  Военной  коллегии  Верховного  суда  СССР  №004869\р-39  от  13  июня  1956 года  отец  был  реабилитирован  ввиду  отсутствия  состава  преступления.  О  своем  пребывании  в  ссылке  папа  не  любил  вспоминать.   В то  же  время  никогда  не  осуждал  советскую  власть.  В  своих  многочисленных  жалобах  он  жаловался  на  несправедливость  конкретных  исполнителей.  Виню  себя  в  том,  что  очень  мало  внимания  уделял  родителям.  В  сложнейшем  положении  все  время  после  ареста  была  мама,  так  как  знала  о  том,  что  ее родной  брат  Губади  клеветал  на  отца  во  время  следствия.  Отец   не  наговаривал  на  себя  и  других  и  опровергал  все  ложные  обвинения.  Следствие  вел  Боярский,  молодой  «выдвиженец»,  был  взят  в  НКВД  с  предпоследнего  курса   горнометаллургического  института.  Несмотря  на  то,  что  он  не  окончил  институт,  ему  был  выдан  диплом  и  присвоено  звание  инженера.  Дослужился  он  до  полковника,  был  переведен  в  Москву.  Был  приговорен  к  расстрелу  по  делу  Берия,  но  каким  то  образом  избежал  наказания.  Более  того,  в дальнейшем,  пользуясь  протекцией  академика-горняка  Агошкова  М.И. , он  получил  степени  кандидата  и  доктора каких-  то  наук.  В  70-десятых   годах   о  нем  в  одной  из  центральных  газет  была  помещена  статья  с  описанием  его  деятельности  в  НКВД,  после  чего  он  был  изгнан  из  Московского  горного  института  и  Института  горного  дела  Академии  Наук  СССР,  где  до  этого  успешно  работал  на  ниве  просвещения   молодежи.  Во  время  следствия  отец  сидел  в  подвале  здания  НКВД  на  улице  Ленина.  Он  мне  позже  говорил,  что  в  то  время,  когда  я  шел  в  школу  мимо  этого  здания,  сокамерники  поднимали  его   к  окну,  и он ловил  время  моего  прохода  мимо  этого здания.

              Родители  работали  в Педагогическом  институте  и жили  на  территории института  в  здании,  выходящим  фасадом  на  улицу  Тамаева,  где  я  провел  свои  первые  годы.     Через  несколько  лет  переехали  на  улицу  Ленина  в  частный  дом  Рехвиашвили.   Дом  одноэтажный  с  прекрасным  садом.   К  сожалению,  дом  был  без  современных  удобств  с  общим  туалетом.  В  те  времена  улица  Ленина  была  застроена  одно  и  двухэтажными  домами,  а  ее проезжая  часть  была  выложена  булыжником.  Здесь  мы  с  детской  радостью  встречали  Российского  старосту  Калинина,  тем  более,  что  он  проезжал  на  автомобиле,  что  для  того  периода  было  достаточной  редкостью.  Большую  часть  времени  мы  проводили  на  улице  или  во  дворах   у  себя  или  у  соседей.

   Школа, Институт.

В  школу  меня  определили  восьми  лет  сразу  во  второй  класс.  Школа  №5  была  расположена  в  соседнем  квартале. А  рядом  со  школой  располагался  стадион  «Динамо».  В  народе  говорили  не  «стадион»,  а  «сад  Динамо»  потому,  что  спортивные  сооружения  располагались  в  зеленой  зоне.  В  школе  и  на  стадионе  мы  увлекались  игрой  в  волейбол,  баскетбол,  теннис.  Все  это  приучило  нас  к  занятиям  спортом.  Сад  в  нашем  доме  позволял  находить  прохладу  в  самые  жаркие  летние  дни.     Здесь  мы  прожили  до  1935г,  позже  переехали  в  дом  персидского  консула – угол  улиц  Куйбышева  и  проспекта  Мира.  Наша  школа  №5  считалась  образцовой.  Прекрасно  преподавал  географию  Всеволод   Васильевич  Ермаков.  У  него  на  дому  был  географический  кружок,  где  мы  чертили  карты,  в  том  числе  и  красочные  с изображением  на  них  животного  или  растительного  мира.  Отличался  профессиональной  эрудицией  Семен  Федорович  Андреев,  преподаватель  русского  языка  и  литературы.  Классные  руководители  Гаяна  Яковлевна,  Николай  Петрович  -  мы  их  помнили  долгие  годы.  Класс  наш  был  дружный.  Школьная  дружба  продолжается  и  сейчас,  но  многих  уже  нет  в  живых.  Вадим  Заремба -  самый- самый  близкий  мне  друг. Вова  Плышевский -  он  и  его  семья  не  отвернулись  от  меня  во  времена,  когда  я  стал   «сыном  врага  народа».  Ахмет  Мальсагов – заслуженный  писатель  Ингушетии,  мы  поддерживали  связь  и  после  его  переезда  в  Москву.  Леля  Мамучашвили,  Ксеня  Савлаева,  Лена  Завалишина, Миша Колесников. Не  буду  перечислять  всех.  В школьные  годы   не  было  разделения  учащихся  по  национальностям.  В  классе и в  школе  был  полнейший  интернационал:  русские,  осетины,  грузины,  евреи, армяне,  ингуши,  немцы,  персы,  греки,  азербайджанцы.  Многое  изменилось  после  ареста  отца.  Некоторые  одноклассники  изменили  отношения,  но  большинство  сохранили  дружеские.  Учеба  давалась  легко,  много  времени  оставалось  на  отдых  на  свежем  воздухе.  Активно  действовали  пионерская  и  комсомольская  организации  в  части  воспитания  и организации  отдыха  детей-школьников.  С  пионервожатым  Анести  Вариозиди   мы  сохраняли  товарищеские  отношения  долго  после  школы. А  в  школе  развертывались  свои  события,  ибо  я  стал  сыном  врага  народа.  Родители  некоторых  моих  одноклассников  запретили   своим  детям  общаться  со  мной.  Собрали  комсомольское  собрание,  на  котором  меня  исключили  из  комсомола  за  то,  что  я  не  разоблачил  врага  народа - своего  отца.  Против исключения  голосовал  только  Вадим  Заремба.  Я  был  исключен  из  рядов.  А  с  Вадимом  продолжалась  дружба  и  после  окончания  школы,  мы вдвоем   поехали в  Москву  поступать  в  институт.  У меня  был  диплом  отличника,  но  в  Бауманский  институт  и  другие  привилегированные  институты  меня  не  принимали  из-за  того,  что  я  был  сыном  своего  отца.  Вадим  сохранял  дружбу  и  объявил,  что мы  должны  учиться  в  одном  институте.  После  долгих  хождений  нас  приняли  в  Московский  нефтяной  институт  им.  Губкина.  Институт  был  отличный:  прекрасные  преподаватели,  хорошее здание  на  Калужской  площади,  дружный  студенческий  коллектив,  спортивные  группы.  Жил  несколько  месяцев  у  Дзагуровых, но  для них  это  было  обременительно,  поэтому перебрался  в  общежитие  и  жил  вместе  с  Вадимом.  Вера,  Юля,  Соня,  Батраз  ютились  с  матерью  Лизой  в  крохотной  квартире,  жизнь  поддерживалась  за  счет  пенсии  Дзахо.  Очень  бедная  жизнь.  Стипендии на  жизнь  не  хватало,  но  нам  прислали  немного  из  дому.  Уже  в  первом  году  учебы  стипендию  стали  выдавать  только  круглым  отличникам,  и мы  стали  в  свободное  от занятий  время  подрабатывать  на  очистке  крыш  от  снега  или  на  погрузке-разгрузке  продуктов.  После  сдачи  экзаменов  за  2  курс  нас направили  на  практику  в  Баку.  Это  было  в  начале  мая  1941  года.  22  июня  практика   заканчивалась,  и  мы  с  Вадимом  имели  билеты  на  проезд  до  Владикавказа   и  в  этот  день  мы  услышали   сообщение  о  начале  войны.  Приехав  домой,  мы  ожидали  быстрой  победы  и намеревались  в  сентябре  вернуться  к  занятиям.  Медицинская  комиссия  меня  освободила  от  службы в  армии,  а  Вадим  через  пару  месяцев  отправился  на  фронт  и  в  1941  году  погиб.  Меня  направляли  на  трудовые работы  в  пределах  Осетии.  В  период  обороны  Владикавказа  и  обстрела  города  укрывались  в  подвалах.  После  того,  как  немцев  отогнали   и обстановка  в  городе  наладилась,  я  поступил  в  ГМИ.  Неоднократные  медкомиссии  меня  освобождали  от  службы.  В  1943  году  с фронта  стали  отправлять  на  продолжение  учебы  мобилизованных  студентов  некоторых  специальностей  и  бронировать  их.  В это   число  попала  и специальность  горного  инженера.   Во  время  учебы  трижды  проходил  производственную  практику:  на  Дегтярском  руднике,   на  Алавердском  руднике  и  в  Садонском  комбинате.  В  период  практики  работали  горными  мастерами,  старались  заработать  деньги.  Во  время  практики  на  Дегтярском  руднике   пришлось  испытать  условия  подземного  пожара  на  медно-колчеданном   месторождении.  Там  же  пришлось  работать  начальником  смены,  состоящей  из  военнопленных  немцев.   После  окончания  института  я  получил  направление на  Норильский  комбинат,  но  меня туда  не  послали,  так  отказали  в  присвоении офицерского  чина  из-за  отца.  Мой  товарищ  Юра  Левшецкий  получил  назначение  на  Лениногорский  комбинат,   и  я  решил  ехать туда  же.   

      Во  время  учебы  в  ГМИ  увлекся  волейболом  и  играл  за  институт  и  за  сборную  Осетии.  Трижды  в  составе  команды  Осетии  участвовал   в  соревнованиях:  1945г – первенство  Советского  Союза,  которое  проводилось  в   нашем  городе;  1946  и  1947  г.г.  в  первенство  России  в  Грозном  и  Куйбышеве. Мои  коллеги  по  волейболу:  Дима  Цецешвили,  Казбек  Елбаев,  Борис  Смирнов,  Миша  Брагин,   Олег  Заиченко,  Миша  Алкацев.  В  нашем  городе  волейбол  был  широко  развит,  было  много  площадок,  но самое  престижное  игровое  место,  это  две  прекрасные  площадки  в  городском  парке   это  был  настоящий  вид  массового  спорта.  В  те  времена  люди  больше  общались;  парки  и  бульвары  вечерами  заполнялись  отдыхающей  публикой.  Зимой  на  прудах  парка  заливались  катки,  где  катались  на  коньках  и  санках  под  музыку  духового  оркестра.  Город  нашего  детства  и  юности.  Тима  поступила  в  5-ю  школу,  но  10  класс  окачивала  в  школе  №23,  так  как пятую  сделали  мужской  школой.  Поступила  и  окончила  медицинский  институт.

     Папа  пробыл  в  ссылке    «от   звонка  до  звонка»  и  вернулся  в  1946  году.  Мы  его  встречали    на  вокзале  Беслана.  Он  вышел  из  вагона  худой  маленький  с  деревянным  чемоданчиком.  Когда  он  увидел  нас,  чемодан  выпал  из  его  рук,  он  повернулся  к  нам  спиной  для  того,  что бы   скрыть  слезы,  а  мы  все  тоже  плакали.  Все  время  ссылки  отца  мама  содержала  семью,  работала  в  школе,  а  потом  в  техникуме.  Кроме  этого  на  дому  вязала  на  продажу.  И  я,  оболтус,  был  нагрузкой  на  ее  плечах,  вот  бессердечное  сыновье  поведение.  Тима  училась  на  четыре  класса  младше.  После  школы  поступила  в  мединститут.

После защиты диплома 1947 год

На  Лениногорском  комбинате.

Приехал  в  Лениногорск  в  августе  1947  года  и  был  направлен  на  Сокольный  рудник  горным  мастером. Участок  большой,  при  системе  слоевого  обрушения  работы  велись  в  25-30  забоях.  В  смене  работали  50  немцев-военнопленных  и  11 наших.  Бригадиром  немцев  был  Ганс  Елебрук,  уже  освоивший  русский  язык.  Кормили  их  прилично по тому  послевоенному  времени.  Однажды я  побывал  у  них  в  лагере – чистота  и  порядок,  наших  пленных  так   не  содержали.

Небольшое  отступление.  Сегодня  12  июня  2004  года,  решил  посмотреть,  что  делается  на  теннисных  кортах. Встретился  там со  старыми  друзьями:  Слава  Вершинин,  Вова  Басиев,  Марик  (из  Узбекистана), Наташа  и  др.  Поговорили,  вспомнили  старое  время  в  хорошем  смысле  этого  слова.

     Смену  я  принимал  у  практика,  он  предпочел  меня  не  знакомить  с  ситуацией  и  на  следующий  день  я остался один.  Пришлось  разбираться    самому,  что  при большом  количестве  забоев  было  очень  тяжело.  При этом  почти  полгода  мы  работали  без  выходных  дней  и  в  ночную  смену.  На  погрузке  и  откатки  руды  использовались  допотопные  тачки,  с  которыми  работали  женщины.  Взрывниками  тоже  работали  женщины.  Работать  было  тяжело,  но  интересно   в  техническом  смысле  слова.  Так продолжалось  около  восьми  месяцев,  а  потом  меня  перевели  на  Лениногорский  рудник  заместителем  главного  инженера  рудника  по  технике  безопасности.   Работа  ответственная  и  не  очень  благодарная.  Перевели  на  должность  заместителя  главного  инженера  рудника  по  горным  работам.  Рудник  добывал  богатую  руду,  и  горная  технология  была  выбрана  с  учетом  минимальных  потерь  металла.  Вернее,  металлов,  так  как  в  руде  содержались  свинец,  цинк,  золото,  серебро,  кадмий  и  еще  в  малых  количествах  другие  металлы.  Вскоре  меня  перевели  на  Сокольный  рудник  в  должности  заведующего  горными  работами.  Рудник  был  основным  на  комбинате  и  увеличивал  выпуск  продукции,  что  требовало  принятия  неординарных  технических  решений.  Здесь  впервые  в  нашей  отрасли  была  внедрена  высокопроизводительная  система   добычи  руды  с  массовой  отбойкой  взрывными  скважинами.   Мой  приезд  на  комбинат  совпал  с  тотальной  заменой низшего руководящего  персонала  практиков  на  инженеров  с  высшим  образованием.  И  вскоре  существенно  изменилась  технология  ведения  горных  работ:  скреперная  доставка  сменила  тачки.   Бурение  с  промывкой  пришло  на  смену  сухому  бурению.  Внедрялись  новые  более  совершенные  системы  разработки  рудных  месторождений,  вводились  в  эксплуатацию  новые  участки.  Жили  мы  в  общежитии   инженерно-технических  работников.  Здесь  познакомился  с  Мирой  Исаковной,  здесь  поженились,  здесь  родились  наши  дети.  А  теперь  этот  город  находится  за  пределами  России и  наши  дети  заграничного  рождения.  Мира  приехала  до  меня  и  уже  освоилась  с  Алтаем.  Побывала  в  командировке  у  границы  с  Китаем,  совершая  путешествие  и  на  верблюде.     

      Дважды  к  нам  приезжала  мама,  так  что  она  познакомилась  с  горняцким  городом.  Ее приезд  облегчал  нам  жизнь  и  уход  за  детьми.  Приезжала  и  Фрима  Борисовна.  Ее  первый  приезд  был  приурочен    дню  рождения  Саши.  Помогала  нам  семья  чеченцев  Бельтоевы:  Ата  и  ее  дети  Тамара,  Султан,  Саидбек  и  Зина.  Мы  с  Мирой   работали,  и  без  их  помощи  нам было  бы  трудно.  В  то  время  в  городе  жило  много  семей  высланных  из  Кавказа  чеченцев.  Мужчины  работали  на  руднике,  некоторые  сменными  мастерами  или  начальниками  участков.  Жили  они  в  городе  на  общих  условиях,  но  не имели  права    выезда   без   особого  на  то  разрешения.  В  общем  обстановка  в  городе  была  нормальная.  Но  после  смерти  Сталина  и  массового  освобождения   заключенных и   часть  из  них  вербовались  на  производственные  предприятия.   Тогда на  комбинат  хлынуло  большое  количество и  бывших  политзаключенных   и  уголовников.   В  один  день  в  Лениногорске,  Зыряновске,  Белоусовке   начались  погромы:  бывшие  заключенные  громили  чеченцев.  Беспорядки  были  быстро  ликвидированы,  но  пострадало  много  и  взрослых,  и  детей.  Очевидно,  эта  акция  была  кем-то  организована,  но  кем?  Через  год  в  городе  прошел  большой  показательный  судебный  процесс.  Судили  несколько  десятков  рецидивистов,  недавно  освобожденных  из  заключения.  Страшно  было  слушать,  когда  перечисляли  их  прежние  преступления.  Как  просто  оказывается  можно  организовывать  кровавые  провокации.  До  этого  инцидента  и позже   взаимоотношение  между  населением  города  и  чеченцами  были  вполне  нормальные.  

     На  постоянное  жительство  в  наш  город  переехали  Юля  и  Дора.  Оба  работали  в  больнице.  Таким  образом,  мы  прирастились  родственниками.

О  горном  искусстве

  При  подземном  способе  добычи  руды  используется различные  методы  или как,  как выражаются  горняки,  различные  системы  разработки. На Риддерском руднике использовали достаточно трудоемкие системы разработки, что оправдывалось высокой ценностью руды: система с закладкой и креплением квадратными окладами и система слоевого обрушения. Но это была суровая и высокотехничная горняцкая школа.  На  Сокольном  руднике  мы  внедряли  систему  разработки  с  массовой  отбойкой  руды,  при выполнении  которой  горные  выработки  проходились  таким  образом,  чтобы  единовременным  взрывом  отделялся  от  массива  и разрыхлялся   значительный  объем  руды.  Взорванная руда выпускалась на скреперные выработки и грузилась в вагоны. Это была новая для того времени схема работ, обеспечивающая поточную высокопроизводительную добычу руды. Для размещения  взрывчатых  материалов  проходились  (пробуривались)  взрывные  скважины.  В  крепких  породах  бурение  скважин  дорого  и  непроизводительно.  За рубежом  такие  скважины  бурились с  использованием  дорогостоящих  алмазных  коронок  диаметром  30-40 мм.  На нашем  руднике  впервые  в мировой  практике  горного  дела  изготовлены  и внедрены  станки пневмоударного   бурения  скважин  диаметром  150  мм, что позволило  резко сократить  стоимость  и  увеличить  производительность  буровых  работ. Автором  или,  вернее,  изобретателем  этих станков  был  Юшко  Сергей    Павлович,  работник  нашего  комбината.  Эти  станки  нашли  широкое   применение  в  СССР  и за его  пределами.  На  нашем  комбинате  было  организовано  специальное  конструкторское  бюро,  которое занималось  буровым оборудованием,  устройствами  по  механизации зарядки  взрывных  скважин и другим  оборудованием для выполнения  буровзрывных  работ  на  подземных  горных  работах.  Начальником  бюро  работал  я, а  главным  конструктором – Юшко.  При организации бюро  директор  комбината  поступил  очень  мудро,  совместив  в одном ядре  конструкторов,  изготовителей  оборудования  и  группу  испытателей.  Таким  образом,  оперативно и без волокиты  новое  оборудование  рождалось  в  чертежах,  изготавливалось  нашими  силами  и немедленно  испытывалось  в действующих  забоях. В  продолжение менее двух  лет  были  созданы  и приняты  в  эксплуатацию  станок  пневмоударного  бурения   ЛПС-3  и  пневмозарядчик для восстающих  скважин,   на  которые  были  получены  авторские  свидетельства. Параллельно  с  пневмоударными  станками  на  руднике  проводилось  внедрение  шарошечного  бурового  оборудования.  Шарошечные  долота  широко применялись  при  бурении нефтяных  скважин, но  так  как  при  этом  требовалось  обеспечение  высокого   давления на  долото,  возникали  большие трудности  в создании портативного   станка  для условий  подземных  горных  работ. Конструированием станка  занимался Московский институт   «ГИНЦВЕТМЕТ», а испытания на руднике проводили  мы.   На  подземных  работах  более широкое применение  нашли наши станки  пневмоударного  или,  чтобы  было  более понятно,  перфораторного  бурения.

При  выполнении массовых  взрывов рудных  блоков  необходимо  спустить  на  подземные  горизонты   взрывчатый  материал  и средства  взрывания,  доставить  их  к  местам  взрывных  выработок,  разместить  во  взрывных скважинах,  собрать  электровзрывную  сеть  и  выполнить  взрывание.  А  так  как  взрывчатого  материала-аммонита  требовалось порядка  100-150-200  тонн,  то  операция  массового взрыва  выполнялась  по  специально  разработанной  для  этого  диспозиции,  в   которой было  расписано  в  деталях  количество  работников  на каждой  операции,  применяемое  оборудование,  часы  и  минуты  выполнения  отдельных  работ.  И  при всем  этом  должна  была  обеспечена  абсолютная  безопасность.  Особая  сложность  падала  на  проектирование  и  выполнение  электровзрывной  сети,  в   которую  собирались  несколько  сотен  электродетонаторов.  Подготовка  и  организация  массового  взрыва  занимала  несколько  суток  и  все  это  время  мы  находились  в  шахте.  Мы  -  это  инженерно-технические  работники.

Вероятно,  все  это  скучно  читать.  Сегодня  1  июня  2004  года. Несколько  дней  назад  получил  письмо  с  извещением  о  смерти  Мити  Кутузова.  Мы  с  ним  приехали  в  Лениногорск   в  одно  время,  работали  и дружили.  В  то  время,  когда  мы  с  Мирой  были  уже  на  Кавказе,  его  перевели  в Москву  и  он  там  работал  в  Министерстве   цветной  металлургии.  Он  был  талантливым  специалистом.  Лениногорских  друзей  уже никого нет.  Мунке  погиб  в  шахте.  Женя  Мирошник  скончался,  работая  в  Текели.  Остап  Маргулис  погиб    при  ликвидации  аварии  на  Быструшинском  руднике.  Коля  Тен  закончил  свою  жизнь  в  столице  Казахстана.  Прекратим  перечисления.  Период  жизни  в  Лениногорске -  яркое  и неповторимое  время.

Как  я  отказался  от  получения  звания  лауреата  Государственной  премии

Будучи  осенью  1960  года в  отпуске  на родине, я  зашел  в  институт  Кавказгипроцветмет  и  получил  письмо  в  адрес  директора  Лениногорского  комбината  с  просьбой  о  моем  переводе  в  институт.  Когда  я  вернулся  в  Лениногорск,  меня  вызвал  главный  инженер  комбината  Береза  и  поручил  вместе с  Валей  Бублис   оформлять  документы  на Госпремию.  Он заявил,  что  есть  твердая  договоренность  с  ЦК  Казахстана  о  стопроцентной  уверенности  в  получении премии  за  внедрение  на  комбинате  систем  с  массовой  отбойкой  руды.  Мы  с  Валей  подготовили  необходимые  документы, и  я  понес  их  на  просмотр  директору  комбината  Иосифу  Малкину.  Все  шло  хорошо  до  тех  пор,  как  Малкин  решил  исключить  из  списка  Гулия,  бывшего  директора  Быструшинского  рудника,  переведенного  директорствовать  на  Текелийский  комбинат. Кроме этого он вычеркнул из списка Ивана Бабича – нашего рационализатора.  Я  против  этого  возражал, и  разговор  перешел на повышенные тона  и  в  результате  я  попросил  убрать меня  из  списка  и  подал  письмо  о  переводе  в  институт.  До этого  момента  это  письмо   я  никому  не  показывал. Малкин не хотел меня отпускать и пригрозил, что уберет меня из списка на лауреатство, но я был категоричен и сказал, что или список сохраниться с Гулием и Бабичем, или пусть меня исключают.    И  уже  находясь  во  Владикавказе,  мы  с  Мирой   услышали о присвоении  нашим  друзьям  премии, Мира плакала и переживала. Чем  диктовался  такой  поступок?  В  то  время   я не ощущал отказ как   большую  потерю и  присуждение  премии моим  товарищам  принял  как  должное,  был  полностью  увлечен  новой  работой.  Теперь  оцениваю  это  как  величайшую  глупость  и  невыдержанность  -  можно  было все  вытерпеть,  подождать  пару  месяцев,  стать  лауреатом,  а  после  этого решать  переезд. На производственном предприятии солидные новые технические разработки делаются коллективно, с участием работников разных уровней и выделить лучших, конечно, трудно, а порой и невозможно, если ограничивать число отличившихся в пределах 8-10 человек. В нашем случае было так. Кунаев (секретарь ЦК Казахстана) обеспечивал успех лауреатства при условии, что в списке будет не менее трех казахов, и в список попал (и прошел успешно) директор Алма-атинского НИИ Мусаев, который вообще не участвовал в наших проработках. Так всегда было. И во времена войны многие герои остались неизвестными, справедливость понятие странное.

Работа  на  Лениногорском  комбинате  была  с  инженерной точки  зрения  очень  интересной и  я,  если  бы  представилась  такая  возможность (еще одна жизнь),  не  возражал  бы  против  повторения  такого  опыта.  Мне  посчастливилось  работать  там  с  талантливыми  специалистами   своего  дела.  В  первую   очередь  это  Сергей  Павлович   Юшко,  который  впервые  в  мировой  практике  горного  дела  сконструировал  и  довел  до  промышленного  применения буровой  станок  пневмоударного  бурения  глубоких  взрывных  скважин.  Дмитрий  Кутузов – горный  инженер  с  большой  буквы,  инициатор   многих  талантливых  практически  реализованных  решений  по  горному  делу.  Женя  Мирошник – и  горняк,  и  механик,  и  стихотворец.

Вспоминается  особо  трудовой  настрой  послевоенных  лет.  Тогда  неведомо  было  слово  «застой»,  рабочие  и  инженерные  работники  трудились  добросовестно.  Так первые  пять  месяцев  работы  в  должности  горного  мастера  моя  смена   работала  без  выходных   и  в  ночное  время.  Кроме  наших  рабочих  в  составе  смены  работали  военнопленные  немцы  во  главе  с  бригадиром  с  именем  Ганс.  Были  среди  них и  ярые   СС-овцы,  не  скрывавшие  находясь  в  плену,  мягко  говоря,  негативное  отношение  к  своим  победителям.  Пленные  работали  наравне  с  нашими  горняками,  кормили  их  по  тем  временам  прилично.  Это  было  время,  когда  мы  получали  продукты  по  карточкам,  а  после   отмена  карточек,  свободная   продажа  налаживалась  постепенно.  Наши  требования  к  жизни  были  достаточно  скромны,  и  мы  не ощущали  неудобств  или  недостатков. На  наших  глазах  рос  город,  строились  благоустроенные дома,  клубы,  стадионы,  совершенствовался  авиатранспорт,  появилось  телевидение.  В  1947 г  мы  приехали  в  город,  в  котором  не было  асфальтированных  улиц  и  пятиэтажных    домов, а  в  1960г  уезжали      из  красивого  приятного  города, расположенного  в  предгорье  Алтая,  рядом  с  первозданным  сосновым  бором   и  в окружении    пасек. Мы  говорим  «спасибо»  городу  с  именем  Ленина, а  теперь  этот  город  носит имя  Риддера,  бывшего  английского  владельца  концессии на рудники.  Такова  жизнь,  как  говорят  и  нас  в  Ардоне.

Аспирантура

 После двух лет работы на руднике наша дружная компания решила, что пора зарабатывать научные звания, благо на наших рудниках околачивалась большая шайка научных работников и из Москвы – Ленинграда, и  Алма-Ата. Пишу письмо в родной институт профессору Стешенко, он отвечает, что знает меня как специалиста с красным дипломом и приглашает в аспирантуру. Посылаю официально документы с анкетой  и получаю отказ. Побывав дома в очередном отпуске, узнаю от секретаря директора Дзаховой, что отказали по причине «сын врага народа». Прошло несколько лет, делаем вторую попытку. В одном конверте с другом Колей  Тен посылаем заявления в Казахский институт.  Я получаю ответ, в котором сказано об отсутствии мест в очной  и заочной аспирантуре.  Коля получает приглашения во все ее виды. А время идет, годы бегут.

   Полчища научных работников на комбинате все увеличиваются. Горное дело связано с прикладной наукой, тут теоретические построения чаще закрепляют достижения практики, а не наоборот. В 50-е годы несколько лет в нашем  «Горном журнале», который вели корифеи науки страны, велась дискуссия на тему  - горное дело, это искусство или наука. Вопрос некорректный, так как в любом деле есть и то, и се. Но, отчасти есть в этом и свой резон. Так как имеем дело непосредственно с природой, с ее неподдающимися точным расчетам параметрами. Например, пользуемся шкалой крепости пород, но параметры классификации, разделения пород по группам, основаны на примерных данных. При одной и той же крепости по классификации породы ведут себя различно по устойчивости, взрываемости, бурению, дроблению. Поэтому любые горные расчеты требуют подтверждения опытом, что и выполняется на практике. Таким образом, научные работники целиком зависели от нас, практиков. Привожу пример. Внедряем наипередовую горную технологию отбойки руды массовыми взрывами. Есть опыт за рубежом и у нас в стране. Читаем, изучаем, едем смотреть. Но для наших горно-технических условий  надо искать свои решения: как разместить взрывчатку (в скважинах или в минных зарядах), как организовать выпуск отбитой руды (через скреперные орты, или самотеком через грохота, или ??), как и чем вести буровые работы, какое компенсационное пространство необходимо для размещения взорванной руды, как обеспечить устойчивость блока в период его подготовки к взрыву, как организовать взрывную сеть, и т. д. Вы скажете, что это не вопросы науки, а дело практиков. Думаю, что великие научные работники по атомным делам доходили до таких «мелочей», особенно в вопросах безопасности.  При массовой отбойке руды мы взрывали до 200т аммонита единовременно, и это надо было выполнить безупречно.

 Отвлекся. Имея хорошие контакты с наукой, и выждав до времени реабилитации отца, подал заявление в заочную аспирантуру в Алма-Ата, был принят под научное руководство проф. Черемушенцева, у которого в свое время учился и Овсянников. Самым каверзным для меня был экзамен по диалектическому материализму. Принимала экзамен комиссия в составе пяти человек в столице Казахстана. Четыре человека сдающих. Выходит сдавать первый – прекрасно отвечает. Второй и третий–еще  лучше, выхожу я и после них, выгляжу нехорошо. Выходим из аудитории, пока идет совещание и выставление оценок. Я узнаю, что сдавал экзамен с профессионалами по философии и эта наука  и экзамен для них основной. Короче, они все получают пятерки, а мне председатель комиссии говорит: «Аксакал Алборов, учитывая ваше горняцкое происхождение, ставим четыре», чему я был рад и крепко пожал руку председателю. Получил хорошие отзывы из московских, ленинградских институтов, от родственных предприятий и, после этого, защищался в Алма-Ата в Институте горного дела Академии наук.

   Во время работы на рудниках комбината приходилось заниматься прикладной наукой. Поочередно по мере появления насущных вопросов я занимался: выбором систем разработки богатых руд Риддерского месторождения, обоснованием основных элементов систем  разработки с массовым обрушением руды  для Сокольного месторождения, выбором способов безопасного и эффективного массового взрыва рудных массивов минными и скважинными зарядами, разработкой и испытанием пневмоударного и шарошечного бурения в подземных выработках – в комплексе эти вопросы получили оценку в виде государственной премии СССР. В институте «Кавказгипроцветмет» занимался достоверностью геологических данных при проектировании, достоверность геологических запасов и риском при экономическом обосновании строительства и освоения рудных месторождений. Все эти проработки изложены в статьях в «Горном журнале» и других изданиях Министерства Цветной Металлургии СССР – печатных работ 51. Три авторских свидетельства. Главное из них – станок ЛПС-3 для бурения взрывных скважин, который начал свою жизнь в 1959 году и работал, по моим данным, еще в 2000 году, далее я потерял информацию.        

  Твердо уверен в том, что защита диссертаций  и полученная степень ничего не говорят о фактическом профессиональном уровне данной особы и, более того, при этом теряется ценное время, которое могло быть использовано для новых достойных изысканий.

   Наука. Вчера слушаю радио – научные корифеи самого высшего уровня (Капица и др.), уверяют, что без достижений науки биологическая длительность жизни человека не превышает 37 лет. А сегодня по «Культуре» рассказываю, что еще у древних римлян медицина была на таком уровне, что могли делать и удаление катаракты, выполнять нейрохирургические операции и, вообще, сегодняшняя медицина – это открытие ранее известного. Нужны ли все эти достижения науки, обязательно используемые во всех случаях для войн. Пушкин и Лермонтов жили, не думая о мобильниках и телевизоре, и чувствовали себя не менее комфортно, чем  мы. Надо ли сломя голову мчаться на авто по военно-грузинской дороге, или более душевно проехать как Пушкин на гужевом транспорте.  

Проектный  институт

Вот  мы  на родной  земле.  Живем  у  родителей  в  одной  комнате. Мы  приехали  в  канун  нового  1961  года,  и  в  январе  я  уже  приступил  к  работе  в  институте   «Кавказгипроцветмет»  в  должности  главного  специалиста   технического  отдела.  Институт  в  это  время  подчинялся  Северо-Осетинскому  Совнархозу  и  выполнял  в  основном  проектные  работы   для  предприятий  Осетии. Вскоре  совнархозы  расформировали, и  был  организован  Комитет  СССР  по  цветной  металлургии,  который  позже  был  преобразован  в  Министерство  цветной  металлургии  СССР.  Через  несколько  месяцев  директора  института   Дзестелова  перевели  в  Обком  партии,  главного  инженера  института  Кравченко  Терентия  Степановича  назначили  директором,  а  мне  предложили  должность  главного  инженера,  от  чего  я  не  отказался.  Меня  провели  по  всем  инстанциям  Северо-Осетинского  совнархоза   Обкома,  подготавливая  меня,    таким  образом,  для  утверждения  в  должности  на  заседании бюро  Обкома  партии.  Заседание  проходило  под  руководством  первого  секретаря   Агкацева.  Зачитали  мое  личное  дело,  характеристику,  после  чего  председательствующий  просит  высказываться  по  существу.  И  тут  поднимается  секретарь  партийной  организации  института  Метревели  П.С.,  который  публично  заявил о  том,  что Алборов  мало  проработал  в  институте  и  не  может  быть  рекомендован  на  должность  главного  инженера.  Это  выступления  для  всех  присутствующих,  а  для  меня  тем  более  неожиданным.  Было  непонятно  то,  что  оговаривалось   назначение   в  вышестоящих  организациях,  а  в  институте  не  было  необходимой  договоренности.  Агкацев  принял  решение  о  переносе  вопроса  на  очередное  заседание.   Через  месяц  меня  утвердили  в  этой  должности,  и  я проработал  на  этом  месте  до  1993  года,  то  есть  32  года.  В  системе  Министерства   цветной металлургии  функционировало  более  30  проектных  институтов,  и  я  был  единственным  из  главных  инженеров    не  членом  партии.  прошло  несколько    месяцев и директор  Кравченко  заявил, что  по  состоянию  здоровья  жены  должен    переехать  из  Владикавказа.   В  то  время   институт  подчинялся   Комитету   по  черной  и  цветной  металлургии   СССР  и  приказом  по  комитету  я  был  назначен  исполняющим  обязанности  директора  института.  В  Обкоме   мне  предлагали  подать  заявление  в   КПСС,  для  закрепления  в  должности   директора  института,  но  отказался,  вспоминая  образ  «сына  врага  народа».  Более двух  лет  я  проработал   исполняя  обязанности   директора  до  тех  пор,  пока  директором  не  назначили   Абашина  Г.И.  проработал  главным  инженером  института  до   1992  года,  т.е.  до  ухода  на  пенсию. 

Институт  рос  и  развивался,  численность  работников  увеличилась  с  250  до  700  человек.  Министерство  цветной  металлургии  СССР  обеспечивало  институт   денежными  и  материальными  ресурсами.  Мы  построили  новое  здание  на  площади  Свободы,  строили  жилые  дома  для  работающих  и  приглашенных  сотрудников.  Увеличивалось  количество  предприятий,  на  которых  институт  был  генеральным  проектировщиком.  Окончательно  профиль  работ  института  сформировался  как  проектирование:  свинцово-цинковых  заводов;   горно-обогатительных  предприятий   Кавказа,  ремонтно-механических  заводов  отрасли,  выполнение проектов проходки  шахт.        Только  под  новый   1962  год  получили  квартиру  по  улице  Кирова,  где  проживаем  до  сего  времени.  Саша  ходил  в  школу  №3,  а  после  переезда – школу  №23. После  окончания  школы  он  поступил  на  исторический  факультет   местного   педагогического  института.  После  окончания  института  его  направили  преподавателем  в  школу  в  Крутогорск,  который  расположен  на  Камчатке.  Здесь  он  отработал  год,  а  потом  по  призыву  в  армию    служил  на  Дальнем  Востоке  в  районе  озера  Хасан и  после  окончания  службы    вернулся  домой.  До  отъезда  он  встречался  с  Ларой,  во  время  пребывания  на  Камчатке  и  Дальнем  Востоке  они  переписывались  и  по  возвращении  поженились.  Свадьба  была  устроена  в  нескольких  квартирах  нашего  дома.  Фатима  (дочь)  училась  в  школе  №23,  и  после  ее  окончания  поехала  учиться  в  Харьковский  архитектурный  институт  и  все  время  учебы  жила  у  Ронкиных.   Получив  диплом  архитектора,  вернулась  и  работала  в  проектном  институте.

РАЗМЫШЛЕНИЯ   СТАРПЕРА

  Каждый  человек  неповторим  своей  индивидуальностью  и  запоминается  по  своим  качествам,  выделяющимся  на общем  фоне  обозрения.  В  моей  жизни  прошло  два  периода:  Лениногорский  комбинат  и  институт  «Кавказгипроцветмет»,  Мне  повезло  в  том,  что  я  работал  рядом   со  специалистами,  отличающимися  своей  технической  эрудицией.  Трудно  точно  сказать  были  это  люди  талантливые,  или  выдающиеся,  или   просто  трудолюбивые -  но  они  здорово  отличались  от  остальных.  В  их  числе  не  нахожу  никого  из  числа  работников  института,  как  это  не  странно.

  Первый  из  отмеченных  -  Сергей  Павлович  Юшко.   Во  время  войны  был  на  оккупированной  территории,  после  чего  попал  в  заключение и  проводил  срок  в  Джезказгане,  работая  на  медном  горно-металлургическом  комбинате.  Умудрился,  находясь  в  заключении,  довести  до  промышленного  образца  изобретение  для  бурения  взрывных  скважин – станок  пневмоударного  бурения.  Впервые  в  мировой   практике  горного  дела  был  создан  уникальный  станок  для  бурения  взрывных скважин.  За  пределами  нашего  государства  для  проходки  взрывных  скважин  использовались  станки  алмазного  бурения,  но  такой  вид  бурения  был  слишком  дорог  и,  кроме  того,  не  обеспечивал  эффективного  и  экономичного  бурения  скважин  диаметром  120-150  мм,  ограничиваясь  использованием  диаметра  70-80  мм.  На  нашем  комбинате  Сергей  Павлович  работал  уже  свободным,  он  не  был  заключенным,  но  я  не  знаю  мотивы  и  порядок  его  освобождения,  хотя  мы  проработали  два года  вместе.  В  1958  году  директор  комбината  И.М.Малкин  принял  решение  об  организации  специального  конструкторского  бюро  для  разработки  и  внедрения  передового  горно-проходческого  оборудования.  Мне  предложили  должность начальника  этого  бюро,  а  Юшко  -  главного  конструктора,  Это  было  очень  интересное  предложение,  так  как  в  составе  бюро  намечалось  иметь  подразделения  по  конструированию,  изготовлению  и  внедрению  горного  оборудования.  На  комбинате  действовал  ремонтно-механический  завод,  и  на  его  площадях  разместилось  наше  Бюро.  Конструкторская  группа  разместилась  в  здании  управления  завода.  В  механическом  цехе  нам  был  выделен  участок,  где  мы  разместили  станочное  оборудование  и  слесарный  участок,  на  открытых  площадках  оборудовали  испытательные  стенды.  Для  доводки  оборудования  нам  выделяли  отдельные  участки  или  забои  на  действующих  рудниках.  Юшко  был  заполнен  идеями,  новинками  било  из  него  фонтаном,  поэтому  пришлось  составить  и  утвердить  у  руководства  план  работ.  Были  выбраны  три  темы:  усовершенствование  бурения  взрывных  скважин,  механизация  заряжания  восходящих  скважин  и  разработка  механизма  для  ликвидации  негабарита  на  открытых  горных  работах.  Сразу  нужно  сказать.  Что  последняя тема  у  нас  не  удалась,  а  первые  получили  реальное  воплощение  в  действующих  эффективных  моделях  и  в  этом  большая  доля  заслуг  главного   конструктора  Юшко  С.П. 

        В  течение  менее двух  лет  был  сконструирован,  изготовлен,  испытан  и  внедрен  новый  станок  пневмоударного  бурения  ЛПС-3,  на  который  было  получено  авторское  свидетельство  на  изобретение.  Суть изобретения  заключалась  в  портативной и  приспособленной   для  горных  условий  конструкции  станка.  Кроме  этого  сам  буровой  агрегат  (пневмоударник)   был  выполнен  в  бесклапанной  конструкции,  что  значительно  повышало  его  надежность. По  тем  сведениям,  которые  я  получал  после  отъезда  из  Лениногорска,  наш  станок  успешно  работал  не  менее  20  лет,  а  что  делается  сегодня  в  2004  году – я  не  знаю. У меня осталось, как воспоминание, авторское свидетельство на этот станок. Свидетельство на группу авторов.

         Зарядка  восходящих  скважин  операция  достаточно  трудоемкая.  Глубина  скважин,  как  правило,  достигает  25-30  метров  и  на  эту   высоту  нужно  поднять  взрывчатое  вещество  и  боевые  заряды.  Все  операции  выполнялись  вручную:  патроны  с  ВВ  руками  подавались  в  устье  скважины,  затем  составными  свинчивающими  штангами  поднимались  по  скважине.  В  результате  пересмотра  вариантов  и  проведения  промышленных  испытаний  была  принята  конструкция   инженера   Ветрова.  Использование  этой  конструкции  значительно  сократило  время  на  заряжание  скважин  и  облегчило  труд  взрывников.

       Дмитрий  Сергеевич  Кутузов,  мой  близкий  товарищ  по  работе  на  Лениногорском  комбинате.  Талантливый  инженер-горняк,  в  горном  деле  мог  решать  самые  сложные  вопросы.  Добыча  руды  -  это  соревнование  с  природой,  большинство  технических  решений  не  поддается  точным  математическим  расчетам,  часто  на  помощь  привлекается   интуиция,  основанная  на  накопленном  опыте.  Здесь  нужен  трезвый  ум,  быстрая  реакция  и  глубокое  мышление.  Всем  этим  в  избытке  бог  наградил  Митю.   Нам  пришлось  вместе  работать  на  Сокольном  Руднике,  когда  там  внедрялась  система  разработки  руды  с  массовой  отбойкой  руды.  Эта  была  новая  технология,  которая  позже  была  оценена  Государственной  премией.  Много  было  технических  и  других  трудностей,  и  как  давно  все  это  было  -  но  это  была  настоящая  жизнь  и  полнокровная  инженерная  деятельность.

       Женя  Мирошник,  Лениногорский  комбинат  и  позже  главный  механик  Текелийского  Комбината.  Умнейший  и  разносторонне  одаренный  специалист.  Письма  присылал  в  стихотворной  форме.  Высшую  математику  знал  на  зубок.

      И  Юшко,  и  Кутузов,  и  Мирошник  не  считали  нужным  тратить  время  на  защиту  диссертаций,  а  использовали    это  дорогое  время  для  выполнения  полезных  дел  для  предприятия,  на  которых   они  работали.  И  правильно  делали.          Алай  Джакупаев – работник  Академии  Наук  Казахстана.  Удивительно  разносторонний  по  мышлению  человек.  Он  приехал  к  нам  в  Орджоникидзе,  и  я  вспоминаю  такой  случай.  Мы  пришли  к  Мире  в  Медицинский  техникум,  но  в  это  время  Мира  ведет  урок  и  нам  предложили  подождать  в  учительской.  Сидим,  и  тут  Алай  начинает  декламировать  Омар  Хайяма, и  через  некоторое  время  учительская  наполнилась  слушателями,  которых  мы  вначале  и  не  заметили.

    Сегодня  18  октября  2005 г.  Приходил  Ивар.  Он  получил  сертификат  на  квартиру  и  преодолевает  бюрократические  препоны   по  оформлению  финансовых  дел  для  закрепления  выбранной  квартиры.   Вспоминали  прошлое,  родителей.  Недавно  умер  Турик  Тандуев,  опустел  бульвар,  нет  знакомой  фигуры  с  палочкой  на  знакомой  скамейке.  Отец  Ивара  Сармат  был  талантливым  журналистом,  один  из  организаторов  газеты  Растдзинат.  Участвовал  в  становлении  осетинского  национального  театра.  Погиб  в  1937  году.  Мать  Ивара  рано  умерла,  не  пережила  смерти  старшего  сына  Алана.  Ивар  прослужил  в  советской  армии,  дослужился  до  чина  полковника  и  живет  в  Тбилиси.  Может  быть  переедет  в  Осетию.

  О  Профессиях

В  основном  разговор  о  горняках.  В  первую  очередь  о  факторе  опасности  горняцкого  ремесла.  Опасность,  риск,  возможность  производственного  травматизма -  присущи  ряду  профессий:  моряки,  подводники,  летчики,  пожарные…  Вероятно,  любая  профессия    в  той  или  иной  степени  связана  опасными  случаями,  но  в  этом  аспекте  явно  различие  между  чиновником  и  моряком  или  подводником.  В  горном  деле  опасностей  и  риска  хоть отбавляй.  Примеры  из  собственной  производственной   практики  приводятся  ниже.

    Взрывные  работы  на  каждом  подземном  горном  участке  в  конце  каждой  смены.  А  это  -  взрывчатку  надо  получить  на  подземном  складе,  доставить  от  склада  до  участка,  разнести  ее  до  каждого  взрываемого  забоя,  зарядить  шпуры  после  удаления  остальных  работников  на  безопасное  расстояние,  произвести  взрыв и,  после  этого, проветрить  горные  выработки  от  вредных  ядовитых  взрывных  газов.  Каждая  из  перечисленных  операций  требует  особую  осторожность  и  выполнение  определенных  правил  безопасности. Всегда  ли  выполняются  все  требования   безопасной  работы?  Практика  установила,  что  обученный  по  всем  правилам  специалист  выполняет  правила   для  предупреждения   опасных  ситуаций    в  зависимости  от  стажа. Первый период – строгое соблюдение правил, позже человек привыкает к тому, что он выполняет ежедневно и непроизвольно допускает нарушения правил. И только позже «опытный» специалист работает так, как положено.

  Когда мы взрывали первый опытный блок, то не смогли правильно определить объем компенсационного пространства, которое необходимо для свободного размещения взорванной и разрыхленной руды. В результате руда спрессовалась и выпуск  ее через воронки не осуществлялся. Для  разрыхления этой уплотненной массы пришлось  заходить в пространство под взорванной и зависшей рудой для размещения там взрывматериала. Это была техническая операция в условиях осознанной опасности, когда невозможно обеспечить 100% безопсность.

   При массовых взрывах основные операции – доставка взрывчатки, зарядка скважин, монтаж электровзывной сети. Монтаж – это заключительная операция, когда все электробоевики соединяются в электрическую цепь. Параметры этой цепи рассчитаны таким образом, чтобы обеспечивался обязательный взрыв всех электродетонаторов, помещенных в каждую скважину. Во время монтажа сети из подземных выработок выведены все люди, монтаж ведет команда в составе старших взрывников и руководящих инженеров рудника. За все время был только один случай, когда мы могли погибнуть, несмотря на соблюдение всех правил. Этот случай трудно описать здесь, так как потребуется много технических подробностей. А коротко – на электроденонатор в камере со смонтированной сетью упал с кровли выработки валун.                                                                                                                                             

   Еще один эпизод. Нужно было проверить состояние одной вертикальной горной выработки – это шурф диаметром 2м и глубиной 60 метров, который на указанной глубине выходил в камеру. Эти выработки не эксплуатировались более 30 лет и входили в комплекс добычи закладочного материала системой «Аляска-джуно». Мы сварили клеть, в которую мог поместиться один человек. Эта клеть спускалась в шурф с помощью ручной лебедки,  которою обслуживала бригада дюжих горнорабочих. И вот я поместился в эти клетушку, для страховки на мне закрепили дополнительный трос и «майна». Во время спуска канат клети раскручивался и приходилось останавливать вращение за счет касания стен шурфа руками. Во время спуска я внимательно осматривал стенки выработки и голосом подавал команды команде на лебедке. Когда клеть опустилась в камеру, я не мог остановить вращение клети и были неприятные минуты, пришлось прекратить осмотр и подниматься на гора.

  А сколько еще было неприятных и рискованных моментов. В первый год работы на руднике было 13 смертельных случаев. Но оперативные организационные и технические меры позволили в самые короткие сроки сделать рудники не только безопасными, но и технически оснащенными.

  Когда то думал о вести дневник, однажды начал, но писал с большими перерывами. Вот эти записи, без всяких исправлений, сохранены в первозданном виде.

  7 сентября 1974 года. Три недели радикулит заставил сидеть дома. Много читал. Попался на глаза  отрывок дневника папы. Несколько страниц, а жизнь в каждодневных ее мелочах. Ярко и впечатлительно обрисовала некоторые черты отца. И я еще раз понял, что мы мало и плохо знаем своих родителей. Часто их не понимаем. Вот парадокс – жили вместе, но многое проходило мимо внимания детей. С каждым годом поле смерти отца  мне недостает его все больше и больше. Как характерна его биография для определения отрезка времени: селение, тяга к учебе, трудности учебы, участие в становлении образования и культуры в родной Осетии. Вероятно, и годы ссылки определенным образом характеризуют место отца в обществе.

  Может быть, нужно писать дневник или что-то вроде воспоминаний ради того, чтобы дети, а может быть, и  внуки, почерпнули все, что было хорошего в наших делах, мыслях и поступках. А я всегда считал, что дневник – это удел больших людей, которым есть что оставить потомкам. Вероятно, после выхода на работу будет не до дневников и воспоминаний.

  22 сентября 1974 года. Отпуск. Приехала на каникулы Фатима. Приходили к маме из музея по поводу материалов о папе. Говорят, что собираются сделать о нем экспозицию. Отдали некоторые личные вещи и документы. Губади говорит, что надо отдавать все и ничего не хранить дома. Но я категорически против. Он говорит, что дети делами отцов не интересуются и все архивы отцов пойдут прахом. Нельзя так думать. Я за семейный архив, за память отцов. Конечно, объемы его должны быть разумны. Папа, а после его смерти и мама, многое отдали в музей и в институт. Так что кое-что можно и сохранить дома. В частности, первая грамматика осетинского языка Б.Алборова, первый учебник осетинского языка после Октября тоже Б.Алборова. После того, как пройдет 50-летие автономии Северной Осетии надо опять проталкивать издание трудов отца. После его смерти прошло 6 лет – не помогают письма  Кабалоеву (первый секретарь Обкома КПСС). Живые торопятся издавать свои творения.

  6 декабря 1974 года. Мира и Саша уехали в Харьков на свадьбу Саши Ронкина. 4 декабря родилась вторая внучка. Как ее назовут?

  Энвер получает двойки, а учится в 9 классе.

  14 декабря 1974 года. Умер Михаил Николаевич, самый хороший сосед.

  7 ноября 1977 года. Три дня гостила Маара. Заезжала из Ессентуков. Живет в Москве, все для детей. Женя умер. С Маргулисами у нее конфликт, а долгое время считались хорошими друзьями. Нахлынули воспоминания  периода лениногорской жизни. Как ехал туда с направлением на работу из Москвы товарным вагоном около 10 суток. Август 1947 года. Вышел на вокзал, дождь, полное отсутствие асфальта, неимоверная грязь. В общежитии живут мои однокашники – Юра Левшецкий и Жора Кряжев. Работаю матером 5-го участка Сокольного рудника. Система слоевого обрушения. Руда окисленная, смешанная и сульфидная. Забоев много, работают немцы – около 30 человек. Над ними бригадир – он и переводчик. Смену принимал так: мой предшественник после раскомандировки улегся на теплую ляду восстающего и сказал – «Иди, инженер, разбирайся, а я буду спать». Смена ночная. Работали без выходных, ночные мены весь месяц. На свое удивление к 7 ноября, т.е. через два  месяца работы, получил грамоту к празднику за перевыполнение плана. Самый мокрый забой 2\3 бис. В двух непромокаемых спецовках  рабочий мог там работать не более двух часов. Однажды один немец в расчетах со своими товарищами ошибся в свою пользу на 1 рубль, пришел на смену страшно избитый и месяц, по просьбе бригадира-немца, работал в этом забое без выдачи ему дополнительной второй спецовки. Таково было наказание от своих товарищей по несчастью. Главным над пленными нашего участка был эсесовец Ганс Мюллер зверь, воевал на Кавказе. Не верю немцам в части прощения ими нацизма. Дисциплина на службе у убийц и преступников. Т в плену не было настоящего раскаяния.

  Работа в шахте опасна, горные условия сложные и часто не соблюдаются правила безопасности. Много несчастных случаев на буровзрывных работах. Кутузов осужден на год условно принудработ за несчастные случаи. Лениногоск – город горняков. Домики, остававшиеся от английской концессии, с острыми, крутыми крышами с квартирами на двух этажах. Владения Уркварта. Однажды нашли в старых выработках скелет, прикованный к тачке. Примерно через год назначали заместителем главного инженера Лениногорского рудника по технике безопасности. В институте плохо учили и мало уделяли времени занятиям по безопасности труда. И сколько пришлось пережить этих случаев. Помню и часто вспоминаю обрушение и вывал при проходке восстающего, когда привалило трех проходчиков. В шахту спустились вместе  с врачем Юликом Лапиным. Двух рабочих освободили быстро, а с третий доставил хлопот, после освобождения был в шоке , и пока его выдавали на гора, перемежал мою фамилию с руганью. Другой случай – обрушение слоевой выработки и завалило мастера. Подбирались к нему больше суток, а уже рядом с ним вели пять часов работы для освобождения защемлено крепление тела. Он держался отлично все это время, но когда вызволили – потерял сознание. Еще случай, память на всю жизнь. Спускали в люльке в старый английский шурф на глубину 70-80 метров. Канат травили ручной лебедкой с тормозом в виде простой собаяки. Когда  на глубине шурфа я попал в камеру, канат стал раскручиваться, и меня так раскрутило, что я стал орать «подъем», но звук рассеивался и меня некоторое время продолжали спускать и крутить. Когда меня подняли, ребята легли от хохота – до того я был зеленый и страшный от этого кручения. Об опасности тогда не думал, а теперь оцениваю – был риск, можно было все сделать более грамотно.

  31 декабря 1977 года. Последние два часа уходящего года. Дома я , Мира и Фатима. Саша в Москве – начало пути аспиранта. Днем с Фатимой были у внучек, наладили лампы-гирлянды на елку, подарили кино-мультфильмы. Год 1978, что ждем от него: внучкам – не болеть; Мире – предпенсионный год, здоровья; Тиме – интересную работу; Энвер – учеба, мущинство.

  4 марта 1978 года. Вот уже 17 лет работаю главным инженером института Кавказгипроцветмет, удивительное постоянство. Или достиг своего предела в «карьере». А ведь предел, и лучший – это работа на переднем крае. Разве лучше чиновничий рост? Работать с каждым годом труднее, не хватает квалифицированных специалистов, объемы работ растут. Не используются стимулы, в основном экономические. Работаю 30 лет и в этом году впервые бываю дни, когда на работу иду без особого желания.

  25 декабря 1978 года. В ноябре были с Мирой в Москве. Мира уже н пенсии. Гостили у внучек, встречались с Марой, Ахметом и сестрами Юлей и Соней. Еще немного воспоминаний, как я пытался повышать квалификацию в аспирантуре. В 1950 году в одном конверте с Клей Тен послали заявления в заочную аспирантуру в Алмаатинский институт. Ему ответили положительно, а мне отрицательно. Причина – отец, бывший заключенный. Через пару лет пристроился к сдаче экзаменов по кандидатскому минимуму  соискателем. Все это давалось трудно, так как работа на руднике требует затрат времени и днем, и ночью. Трудно переключаться на учебу в перерывах в работе. Помогали ребята из Алмаатинского института – Алай Джакубаев, Виктор Исаков, Успанов. В 1956 году мне дали руководителя профессора Черемушенцева. Защищал в Алма-Ата в институте Горного Дела Академии наук.

  Интересно, какими вырастут Дана и Зарина, что их ждет, кем они будут. Ведь в 2000 году (какая дата!) им не будет и 30 лет. И сразу мысли – только бы не война. 

   Пишу 10 декабря 2006 года. Вот мне исполнилось 84 года. Как изменилась жизнь!

        Эти строчки пишу в мае 2007 года. Первого мая похоронили Тиму, мою единственную сестру. Горько и больно, стало еще более одиноко. Прожила она, можно сказать, не совсем счастливую жизнь. А если быть откровенным, то следует сказать, что после развода с Таймуразом, она не была счастлива. На ее плечах был дом, забота о родителях – это нормально. Но взаимоотношения с Энвером осложняли жизнь до крайности. Не будем искать виновных, но сын должен был уступать и обеспечивать нужный покой матери. И я не нашел нужных способов для нормализации их отношений. Тима все это отчетливо представляла и тянула свою тяжелую ношу до конца. Перед смертью пришлось  Тиме испытать страдания. Упала и получила перелом бедра, потребовалась операция. После операции выписали из больницы, но уже через несколько дней обнаружилось желудочное кровотечение и открылась операционная рана. Повторно положили в больницу.  Врачи считали необходимым делать операцию на язву желудка. После операции находилась в реанимации и потребовалась еще одна желудочная операция, которую она уже не выдержала. Вот так в больнице она и умерла, мы с ней не простились. В день смерти у нее в палате была Тима, она ее  узнала, и это все прощание.

    Жутко вспоминать об больничных условиях, нет уже бесплатной медицины.

     ВСПОМИНАЕТ ФАТИМА – сестра.

Эти заметки написаны в конце ХХ век, а в начале его, в двадцатые годы в Осетии началась кипучая, разнонаправленная деятельность моего отца Бориса Андреевича Алборова. С тех пор имя его нераздельно связано с историей просвещения родного края, хотя было время, когда даже боялись произносить это имя.

  В республиканском архиве хранятся его материалы, сданные и самим. Мне хочется, чтобы ряжом с ним хранились бы сведения о моей маме Христине Алексеевне Алборовой, верном друге и помощнике, самом близком человеке отца моего. Личность неординарная, она сама занималась педагогической деятельностью, но наверное, не менее важным делом для нее было служить семье, создавать удобную обстановку в первую очередь для ее главы. И делала она это самозабвенно, замечательно – отцу очень повезло с женитьбой. Оше была достаточно образованна, всегда тянулась к знаниям.. ЕЕ кроткий нрав, необыкновенная деликатность, терпимость к людским недостаткам всегда восхищали тех, кто сней общался. О себе она заботилась всегда в последнюю очередь.

  Отец истово служил делу, которым занимался. Был бескомпромиссным, требовательным и к себе, и к окружающим в добывании истины; нетерпим к несправедливости, порой вспыльчив, но всегда непременно доброжелателен. Родители мои были достойными людьми, а мама добрым гением нашей семьи, хранительницей нашего очага.  И о ней мой рассказ.

  В 1852 году, когда образовались два новых села Христиановское и Магометеновское, на плоскость из горной Дигории выселились и свободные крестьяне Дзагуровы.. Мамин дедушка Уагке (Матвей) обосновался в Христиановском и тогда же у него родился сын Дзабо (Алексей) от второго брака с Минат Фадзаевой. В хозяйстве была одна лошадь и ту, однажды, сельский старшина решил забрать в уплату налога.  Старший сын от первого брака Гамат (Михаил) воспротивился этому, ударил старшину и за это был выслан на полтора года в арестантские роты.. По возвращении домой он повез Дзабо к своему другу в Ставропольскую губернию для обучению грамоте. Там Дзабо опекали и обучили русскому языку так, что он говорил свободно, без особого акцента и писал грамотно и красиво.. Ему захотелось продолжить образование и получить какое-нибудь специальность. Он отправился пешком по военногрузинской дороге в Тифлис для обучения в учительской школе, о которой прослышал на родине. Затея эта не удалась, и он вернулся во Владикавказ, где ему посчастливилось поступить в земледельческую школу, где он проучился на полном пансионе пять лет. Окончил ее со званием ученого садовника в 1875 году. Потом Дзабо учительствовал в Даллагкаусской и Садонской начальных школах. А с 1882 года в начальной школе села Христиановское. Старшим учителем там Был Фома Гатуев, вторым Соломон Гарданов.  Это была тройка первых учителей уроженцев родного села. Дзабо обучал детей грамоте, садоводству. Он постоянно читал «Терские ведомости», имел дома библиотеку русских классиков их приложения к журналу «Нива». Был он спокойного, доброго нрава и пользовался авторитетом не только в родном селе. Когда школа была закрыта, он стал сельским писарем

  В 1895 году 25 декабря у Дзабо и его жены Гуасага Саухаловой родилась дочь Христина – по новому стилю это случилось 7 января 1896 года. Родители мягкие, добросердечные, трудолюбивые, уважаемые сельчанами люди заботились не только о том, чтобы дети были грамотными, но и  образованными.

  Старший сын Тембол (Дмитрий) закончил Санк-Петербургский Политехнический Институт, продолжил учебу в Германии. Возглавлял кафедру географии нашего Педагогического института (Университета). Был профессором.

  Губади (Григорий) так же получил высшее образование в Харьковском Университете В двадцатые годы возглавлял народное образование и архивное управление. Был профессором нашего Пединститута. В Москве в 1973 году была издана его книга «Осетинские сказки», которую он посвятил своему дяде Гамату.

  Близнец Губади – Дзахо окончил Московский коммерческий институт с перерывами, так как  его отвлекала революционная деятельность, арест, ссылка. По окончании института он был оставлен на кафедре политэкономии для подготовки в научные работники. Он возглавлял кафедру политэкономии МГУ и работал в состеме промкооперации. Он умер внезапно в расцвете сил на тридцать шестом году жизни и похоронен на Новодевичьем кладбище. Кооперативный институт, слившийся с Плехановским в Москве окончил и младший брат Сергей, ушедший из жизни в сороковом году.

 Мама моя, Христина, стала преподавателем русского языка и литературы. Она окончила Горский педагогический институт в 1931 году, а с1934 по 1937 была аспиранткой литературного отделения СОНИИ, но не окончила из-за ареста мужа. Судьба уготовила ей немало испытаний. На четвертом году жизни она осталась сиротой и испытала недоброжелательность мачехи Госама Дзалаевой. В семью Дзагуровых она пришла с дочерью Годзека, а позже  у нее родились Зина и Володя. Мама  Зину и Володю очень любила  и большим ударом для нее стал их уход из жизни молодыми при трагических обстоятельствах. Зина потеряла сына во время оккупации Алагира, заболела туберкулезом и умерла. Володю расстреляли в 1939 году.

 Трагически погиб и средний брат мамы Георгий с Женой Мариной Абаевой в 1948 году при Ашхабадском землетрясении

   Наибольшую роль в жизни мамы сыграл Губади. Он помог ей получить гимназическое образование (в этом принимал участие и Тембол). Она закончила 7 классов 2-ой женской гимназии во Владикавказе и дополнительный 8 класс в Верхнеудинске, живя там в семье Губади. Это дало право быть домашней наставницей и учительствовать в начальных классах. Когда Губади женился на красавице Ольге Заурбековне Газдановой, увлекшись ею с первого взгляда, мама стала через какое-то время членом их семьи. Тетя Оля как я ее называла, мягкостью характера не отличалась, чтением не увлекалась, научные интересы  мужа ее не увлекали, но она умело вела хозяйство, чему учила маму.  Она же славилась зубоврачеванием.

   Многие годы мы жили близко друг от друга, Я очень любила общаться с их дочерью Надюшей.

Она училась с моей двоюродной сестрой по отцу Тоней. Они вместе закончили естественный факультет нашего Пединститута в 1936 гожу. Обе учились музыке. Для Нади это стало профессией – она дыла прекрасной пианисткой, а преподаванием не занималась.

 Сын Губади – Сослан, 1925 года рождения был участником войны, по ранению демобилизовался. Закончил наш мединститут, в Москве аспирантуру. Стал жотором наук, академиком. Возглавлял в Москве Институт сывороток и медицинских препаратов.

  Мои родители поженились в конце 1921 года. Свекровь была огорчена тем, что невесткой стала дигорка. В этом она сама призналась маме перед смертью, прося прощения, и сожалела, что мало дней прожила. Мамины заботы о ней и мягкость в общении растопили неприязнь. Летом 1922 года семья пополнилась двумя киевлянками. Это были вдова старшего брата отца Батыра Мария Ефремовна и восьмилетняя дочь Антонина. Однажды, поехав в Киев проведать родных, Мария Ефремовна не вернулась. ЕЕ шокировало обилие гостей в нашем доме. Чаще всех у нас гостила любимая сестра отца Пари, когда у нее болели дети. Отец поехал за ними в Киев, и ему удалось сломить сопротивление Марии Ефремовны. Не только  данное слово брату  перед его смертью, в том, что он не оставит в Киеве семью, но и сознание, что без помощи брата отец не смог бы окончить Киевский университет, сделали отца непреклонным.  Так Тоня и тетя Маруся, как мы ее все потом называли, стали родными и находились с нами под одной крышей свыше сорока лет. Тетя Маруся заботилась о нас с братом по матерински,  и это запомнилось навсегда. В детстве я к ней была больше привязана, чем к маме, может быть потому, что чаще общались. Маму праздной в доме я не помню. Подготовка к занятиям сменялась рукоделием – в чем она была большая мастерица. Она отказывалась и от прогулок с папой. Собираясь к друзьям, он часто брал меня с собой. Чаще мы бывали с ним в доме  Дзыбына Газданова. Помню посещения Гассева Виктора Афанасьевича, с кем отец был очень дружен. Обстановка его жилья меня очень удивила – это по существу была мастерская. Прогулки с отцом заканчивались посещением кондитерской Хасиева, и тогда мама говорила, что отец меня слишком балует. Она одна занималась нашими школьными делами. Бывала на родительских собраниях, следила за дневниками. Папа же проявлял лишь удовлетворение нашими успехами. Учились мы всегда хорошо – и все в 5-ой школе. Тоня после окончания института преподавала в школах биологию, химию, а затем работала в Институте усовершенствования учителей, откуда в должности завуча вышла на пенсию. Тетю Марусю папа настойчиво пытался  сосватать с Виктором Афанасьевичем, но она и слышать не хотела, а Гассиев, вероятно, и не подозревал об этом. Родители жили в дворовом корпусе Пед. Института на улице Маркуса. Окна и балеон квартиры выходили на  улицу Тамаева. Соседями  в начале были Советовы, а позже семья профессора Немировского. Тоня помнит, что в то время частой гостьей была  Фатима Петровна Гутиева. Ей я обязана своим именем. Папа хотел меня назвать, как и сына, именем своей любимой матери, но мама не хотела этого. А тут появилась Фатима  Петровна и решительно вмешалась в разговор, предложив свое имя. Я помню эту красивую, жизнерадостную женщину гостьей нашего другого жилища по улице Ленина №13. Она вносила с собой радость и веселье, и я не отходила от нее ни на шаг. В этой квартире часто бывали Борис Васильевич и Ксения Филипповна Скитские. При появлении Веры Николаевны Газдановой (матери известного теперь Гайто) дом наш наполнялся смехом. Она умело копировала окружающих и была остроумной рассказчицей.  По делам заходила к нам сестра Дзыбына Серафима Борисовна. Бывали Цоцко Амбалов, Арсен Коцоев, Иван Джанаев, Гагудз гуриев с женой Ханифой, Андрей Гулуев и преданный папе усеник, которого он приохотил к учении.. С его именем  меня связано слово «абрек». Это Канымат Гутнов. Посещали нас часто Аза Коченова, Афасса Баскаева, Надя Елоева, Катя Кагермазова – певица Радиокомитета, Ефим Александрович Колесников – композитор, организатор ансамбля песни и пляски, а вдохновителем этого ансамбля был отец, но он не пел в нем, как это некоторые думают. Из рассказов Тони я знаю, что в нашем доме композитор Долидзе, приглашенный отцом из Грузии, сочинял «Марш Нартов» и, наигрывая его на пианино, просил детей шагать под музыку  вокруг стола.

 Из маминых родственников часто бывали дети Сармата и Губади. Сармат Косирати – муж маминой сестры Зины. Журналист,  директор Осетинского театра. Я его помню кА добрейшего человека, заботливого отца семейства, в котором мы, дети, жили когда нас надо было изолировать из-за заразного заболевания. Сармат стал первой жертвой из маминых близких, унесенных волной репрессий, нахлынувшей в 1936 году. В нашем доме тогда изменился порядок дня. Раньше родители за обеденным столом обсуждали все, что  произошло в институте, а теперь  уже этого не было. Обычно после обеда отец отдыхал, а потом работал за своим любимым письменным столом, и на все это время  в доме воцарялась тишина. К вечеру дом оживал, когда появлялись посетители. А теперь уже никто не приходил, и необычная вечерняя тишина становилась гнетущей. Напряжение возросло, когда арестовали хозяина нашего дома Рехвиашвили, а дом конфисковали. Все соседи разъехались, а на их место поселились работники НКВД. Папа не мог найти подходящую квартиру. В газетах стали появляться статьи о врагах народа, буржуазных националистах, среди которых замелькали имена отца и Губади. В школе тоже была напряженная обстановка, мы каждый день узнавали об арестах родителей того или иного ученика. В сентябре 1937 года отец, Губади и мама были уволены, а Сармат уже был лишен жизни. Его жену, родную сестру мамы Зину, выселили из квартиры в сырое подвальное  помещение с малолетними детьми. Вещи их были конфискованы.  Некоторое время Зина жила у брата Георгия до его отъезда в Ашхабад. Потом переехала в Алагир к сводной сестре Годзека Макеевой. В 1942 году во время оккупации Алагира умер старший сын Алан, а на следующий год от туберкулеза умерла Зина.  Младший сын Ивар остается на попечении тетушек – моей мамы и Людмилы Тандуевой, родной сестры Сармата. Ивар сейчас военный пенсионер в чине полковника, живет в Тбилиси с женой, семьей сына. Вскоре после выселения Зины из квартиры, мы узнали об аресте ее брата Володи, который работал на нефтепромыслах в Майкопе после окончания Плехановского института. Он был расстрелян. Мама молча переносила очередное несчастье. Бесконечные обвинительные статьи в прессе, увольнение из института заставили отца в начале 1938 года  выехать в Москву, в Наркомпрос, решением которого он восстановлен на работе. Но это решение осталось на бумаге. В это время из шестерых членов нашей семьи работала только Тоня – в Архонке преподавала биологию, жила там.

   В мае 1938 года, однажды, к нашему дому подъехала телега, из которой стремительно вышли работники НКВД, и стали грузить в эту телегу  наши вещи, сообщив, что нас переселяют в другую квартиру.  Так мы оказались на улице Куйбышева №1.  Нас вселили в одну большую комнату, служившую ранее  гостиной профессору Мисикову. Он был арестован и в комнате еще стояли его мягкие черные  кожаные кресла и наши вещи располагались рядом. Через  дверь в смежную комнату были слышны рыдания его жены Фаризат Газдановой. В комнате пять окон, балкон выходил на угол улиц Куйбышева и Проспекта. Кроме большой комнаты нам досталась маленькая комнатушка, в которой поместилась кровать для тети Маруси и маленький столик. Мы перегородили комнату мебелью на три части. Папин стол и его кровать книжными шкафами отделяли нашу с мамой спальню, а буфет и пианино отделяли столовый стол и кушетку. Летом  в комнате было невыносимо душно, а зимой  в постели согревались горячим кирпичом. Но были рады, что не попали в сырой подвал.

  В июне 1938 года был арестован Губади, а 13 августа ночь. Пришли и за отцом. Он был спокоен, просил ночного гостя аккуратно укладывать на полки при обыске книги и рукописи. Я слышала смех пришельца в ответ на просьбу отца. Мама перенесла и этот арест сдержанно.  

  В сентябре она начала работать в новой 22 школе. Ей повезло – не было желающих работать в старших классах, куда ее назначили еще до ареста отца. Передачи отцу стала носить Мария Ефремовна. Помню, как она бывало возвращалась домой с не принятой ношей, она говорила, что для Губади передачу приняли. Тогда же стали доходить слухи, что он все обвинения признал, а отец их отметал, несмотря на показания Губади. Мама стойко переносила и это испытание судьбы, но внешнее спокойствие давалось ей не легко. Она знала характер брата и жалела его, понимая, что он не был борцом. Дело было объединено еще с двумя жертвами – Бутаевым и Тлатовым. Осудили их в 1939 году. Губади дали 15 лет, отцу – 8 с конфискацией имущества. Когда пришли за вещами, должны были забрать письменный стол отца, сделанный по заказу в добрые времена.. Я помню, что зеленое сукно для стола мама приобрела в «Торгсине» в обмен на свою единственную золотую вещицу. Мама попросила вместо стола забрать зеркальный шифоньер. Увезли шифоньер, книжный шкаф, кресло и атаманку.  Отец отбывал ссылку на Северном Урале  в поселке Ивдель – «Ивдельлаг». Мама поехала к нему в июле  1940 года. В свидании ей отказали, разрешили только передать привезенные вещи. Но дежурный стрелок, видимо, пожалел ее и  позволил им  свидание не более получаса. Обратный путь был долгим. За билетами приходилось простаивать длинные очереди по нескольку дней и она опоздала к сбору учителей перед началом нового учебного года. Ха это  она была осуждена и выплачивала в течении года часть своей заработной платы.

 Особенно тяжелыми были военные годы. В сорок первом под Москвой погиб сын Дзахо Батрадз. Он ушел на фронт добровольцем, имея бронь, как студент Авиационного института. В конце октября и начале ноября начались артобстрелы и авиа налеты, население пряталось в подвалах. Гул самолетов, разрывы снарядов увеличивали напряжение. Когда немцы были отброшены, оказалось, что из-за выбитых стекол в окнах, жить в квартире было невозможно. Наши соседи Белогуровы эвакуировались и оставили нам ключи от комнаты, выходящей окном в коридор. Там мы и поселились, когда город стал оживать. Дыры в окнах нам помог закрыть сосед Дзантемир Мистулов. Он принес большие картонные листы. Это был добрый дух нашего подвального братства. Он поддерживал своей невозмутимостью и вниманием ко всем веру в возможность будущего. В течении 4-х дет, до возвращения отца из ссылки он часто бывал у нас. Как я потом поняла, он знал отца, молча сочувствовал ему и потому был к нам внимателен.

   В сорок третьем году долго и тяжело болела Зина, и мама ухаживала за смертельно больной сестрой. Я была еще школьницей, брат – студентом. Одежда наша износилась. Мама носила истершуюся юбку на коленях задом наперед и поэтому не снимала пальто в помещении.  Чтобы сводить концы с концами, она брала заказы и вязала жакеты. В 1944 году студенткой стала и я. С нашей учебой у мамы забот не было и теперь.

  Победа сорок пятого года принесла радость и ликование. Светлая полоса жизни наступила в сорок шестом, когда кончился срок ссылки отца, и мы встретили его в Беслане. Вскоре он стал работать в институте, но полной реабилитации испытывал гонения. Мама с нового учебного года начала работать в ГМТ. Возглавлял техникум Григорий Соломонович Бирагов. О нем мама всегда очень тепло отзывалась, говорила, что работать под руководством мужчины всегда лучше. Он создавал особую доброжелательную обстановку в коллективе и мама не чувствовала там себя изгоем. Коллеги Мария Михайловна Притуло, Ирина Москаленко, Фатима Борсиева стали ее добрыми друзьями.

 Сорок восьмой год принес  новую беду – В Ашхабадском землетрясении погибли мамин брат Георгий и его жена. А через несколько дней я впервые увидела слезы в ее глазах. Она плакала, читая письмо сына из Лениногорска, где он работал после окончания института. Письмо принесло сообщение, что он женился, но об избраннице нам ранее ничего не было известно.

  Первым с ней познакомился папа. Он был вынужден выехать из дому. Ему стало известно, что всех бывших заключенных будут высылать в административном порядке. И отец оказался в семье сына, но опять в разлуке с мамой. Мира Исааковна Ронкина, харьковчанка, врач – терапевт летом сорок девятого года осчастливила папу внуком Александром, у которого сейчас уже растет сынишка, названный в честь прадеда Барысби.

  В Лениногорске папа  стал работать преподавателем русского языка и литературы в ГМТ. Домой отец ввернулся толь в пятьдесят третьем году. Для мамы этот год оказался счастливым и потому, что вернулся из ссылки Губади.  В этом же годы было прибавление и в семье брата – родилась дочь Фатима. Позже из-за болезни Миры Исааковны сын Саша  стал жить у нас и тут же пошел в школу.

  В 1957 году мама подала заявление о выходе на пенсию, чтобы поехать к сыну в Казахстан ухаживать за внучкой, т.к. Мира Исааковна должна  лечиться в Харькове. Га этот раз разлуку с мамой отец переносил тяжелее, чем раньше. В пятьдесят восьмом мама уже дома, а в начале пятьдесят девятого я, выйдя замуж, уезжаю в Армению, и мама опять оставляет отца на попечение тети Маруси и Тони, живя со мной полгода из-за рождения моего сына. В шестьдесят шестом я уже дома без отлучки. Мама безоговорочно поддержала  мое решение о разводе, так как была свидетелем обстановки, сложившейся в моей семье, и больше того, сказала, что это надо было сделать раньше. До моего возвращения переехал брат с семьей и это было большой   радостью для родителей. Брат уговорил отца подать заявление с просьбой об улучшении жилищных условий. В 1967 году в августе это случилось. Наконец, спустя почти 30 лет моим родителям не нужно было ходить в баню, появились отдельные комнаты. Отец очень радовался, что в квартире тепло и не надо, как прежде, работать зимой за столом в бурках на ногах и в телогрейке, а руки не замерзают при письме. У него отдельный кабинет. Мама  светилась от удовольствия, как обычно молча переживая радостные мгновения.

   Счастье оказалось недолгим. Судьба отпустила для этого всего полгода. После смерти отца мама до конца своих дней занималась его архивом. Она переписала в тетрадь названия работ, указывая папки в шкафу, где они были им аккуратно уложены. Отбирала работы для Госархива, для СОНИИ.  Возобновила переписку с  с Институтом языка и литературы АН Таджикистана, начатую отцом. Он предложил свои работы по ягнобскому и другим иранским языкам в сопоставлении с осетинским. Материалом ему служили тексты, записанные им в ягнобском поселении во время командировки в Сталинабад в 1934 году. Представитель этого института приехал к нам в 1969 году  и увез папины работы.

  Мама собирала книги для республиканской библиотеки, университета и СОНИИ. Она откликалась на все публикации об отце, благодарила и писала в инстанции, когда имя отца несправедливо умалчивалось.

  Так, в книге Семенова, Тедтоева, Кусова «Очерки истории города» среди бывших научных работников Университета имя отце не упоминается, а ведь он был свыше пяти лет ректором и боролся за сохранение института. Мама пишет заявление в Горком и ректору университета об «искажении исторической правды». В 1980 году в газете «Социалистическая Осетия» 321 от12.9 по поводу 60-тилетия СОГУ отец не назван среди ученых, трудившихся там и много сделавших в подготовке национальных кадров. Мама пишет заявление в Обком Кабалоеву. Оно пересылается в университет. В этом заявлении мама  цитирует Н. Ушакова из журнала «Горский вестник №1, 1924 год: «Большие споры  вызвал вопрос о преобразовании бывшего Горского института народного образования в Краевой Северо-Кавказский пединститут… В этом случае энергия тов. Алборова, главного организатора института преодолела все препятствия и довела дело до победного конца». В мамином архиве сохранились письма на мя Кабалоева с просьбой о содействии  в издании сборника трудов отца, подготовленных к изданию в СОНИИ  и издании отдельной книгой монографии о Розе Кочисовой.

  В1979 году в издательстве «ИР» вышел первый том с работами отца, второй том после неоднократных просьб  был выпущен только в 2005 году

  После смерти отца по человечески тепло о нем отзывается в печати только Государственный архив в лице его директора Метревели Ольги Григорьевны. Она вспоминает о нем и публикует в  газете статью в год  его столетия. И это согревает маме душу, тем более, что ни тот, ни другой институт, к которым отец был причастен, этим не отличились.

 В конце 1986 года СОНИИ устраивает расширенное заседание Совета, посвященной столетию отца только благодаря стараниям Тамары Хамицаевой, нашей родственницы. Она предлагала маме написать заявление в Обком. Мама отказывалась, и Тамара пишет его сама. Она получает официальное предложение от директора Кучиева по указанию Обкома, сама составляет план, делает доклад. Но все это чистейшая формальность, ни один из плана не выполнен, кроме заседания, которое состоялось в декабре.

  А жить ей оставалось всего месяц. Согревало ее сообщение, что в Юго-Осетии 12 мая того же года  было юбилейное заседание в Педагогическом институте, а 17 октября – в НИИ, проведенные без всякого понукания сверху. Мама сама уже не могла написать, и я от ее имени благодарю участников этих заседаний. Хорошо, что мы узнали об этом спустя какое то время, но все же при ее жизни.

 Жаль, что серия статей о папе, опубликованных в 1964 году в  «Растдзинаде» порадовать маму не успели. Написал их тепло и проникновенно Владимир Кесаев. Он очень полно отразил кипучую деятельность отца, используя большой материал. Большое ему спасибо.

 Добрый гений отца и верная его помощница, с кем он всегда делился своими успехами и неудачами, мама первая узнавала о его работах.  Прямолинейность отца и вспыльчивость  смягчались необыкновенной деликатностью и сдержанностью в эмоциях мамы. Удивительно ровная всегда она создавала особую атмосферу вокруг себя. Она была терпима к людским слабостям и терпелива к собственным трудностям. Она терпеливо распутывала драматические переплетения судьбы, приведшие к противостоянию брата и мужа в их сложных взаимоотношениях.

  Атеистка по убеждению она по сути своей была истинной христианкой: никогда не проявляла уныния, никого не осуждала. Ее любили и уважали коллеги и ученики, а сама  самозабвенно служила семье, заботясь о себе в последнюю очередь.

  Нелегкая жизнь моих родителей было прожита достойно. Они всегда тянулись к знаниям, мужественно и стойко переносили удары судьбы рядом и врозь. Оба были добропорядочными, сердечными, трудолюбивыми и непритязательными. И оставили о себе добрые воспоминания у тех, кто их хорошо знал.

  Светлая им память!

    ПРОДОЛЖЕНИЕ МОИХ ОПИСАНИЙ.

   Сегодня, 4 февраля 2007 года воскресный день, и мы отмечали рождение Ани. Она пригласила своих одноклассниц и подруг: Маша и Карина – одноклассницы, Даша – подруга по дому, Мадина – внучка Светы Алборовой-Хутинаевой, Мадина – по детскому саду, у которой бабушка Аза Баракова, Лиза – дочка Вали. Дети веселились от души, как это можно только в нашей квартире. К сожалению, Аня на диете  и сладости были ей недоступны. Но это неглавное – важно здоровье. Врачи зафиксировали гастрит – надо ли об этом вспоминать в день рождения.  Когда же она будет оканчивать школу? В 2014 году, еще семь лет. А дальше? Оставим вопросы, все будет хорошо.

   Пообщались с Азой Бараковой. Она много рассказывала о своем отце. Ругала Сталина и советскую власть. А с Симой смотрели семейные фотографии и вспоминали Алборовских родственников. По уходу гостей перебирал старые фотографии, и вспомнились молодые годы. В нашем классе учились: русские, грузины, армяне, евреи, ингуш, азербайджанец, осетины, грек – итого  8 национальностей. А у Ани в классе все осетины, и только пара учащихся  русских. Город сильно изменился по национальному составу, да и по нравам проживающих людей.

    Как обычно, мы думаем, что «раньше было лучше». Это мы так думаем. А как на самом деле? Уверен, что «цивилизация» приводит к деградации человеческих наклонностей, безмерно увеличивает пагубные страсти. Во всяком случае, развитие человеческих возможностей  привело к  региональным и мировым войнам, к распространению наркомании, к пагубному влиянию на окружающую среду. Появилось много непонятных здравому смыслу профессий. Да, искоренено де юре рабство, но миллионы людей находятся за чертой бедности, и рост «цивилизации» не сокращает их долю в общей численности населения земли.     

 Сегодня 12 февраля 2007 года. Мира болеет. В прошлый четверг дважды вызывали скорую , а сегодня был у врача  и на завтра обещали приехать для взятия анализов и ЭКГ. Как тяжело смотреть на Миру и вспоминать ее живой и подвижный характер. Сколько энергии было в ней в те годы. Сейчас она мужественно переносит болячки, практически редко жалуется .  За 80 лет – не зря я употребляю термин «Бывший Алборов» 

   12 июня 2007 года. Тима (сестра) не дожила до своего дня рождения несколько дней Похоронили 1 мая. Упала дома, перелом бедра. В больнице сделали операцию, дело шло на поправку, но неожиданно кровотечение. Опять  положили в больницу, где определили язву желудка и оперировали на желудке. Через неделю повторная операция, после которой она прожила практически без сознания несколько дней. Как она страдала и умерла, не простившись с родными. Похоронили на Восточном кладбище, очень далеко от дороги.  8 июня отмечали сороковой день. Последнее время она говорила, что наступили плохие времена, надо дождаться июля – тогда пройдут все беды. Тима июня не дождалась. Вот уж воистину отмучалась.

  12 августа – приближается юбилейная дата, 85 лет на этом белом свете. Пора подводить итоги жизненного пути. По меркам сегодняшнего дня эти итоги мало утешительные. Состояния и хором не имеем, детей наследством не обеспечили. Мало (мягко сказано) надежд на счастливую и благополучную жизнь для наших младших потому, что в нашем государстве все зыбко, неустойчиво и морально грязновато. Можно иметь хорошую голову, благоприятный характер, но, не поступаясь моральными принципами, трудно пробивать дорогу и осуществлять достойные желания. А может быть я не прав и слишком уныло настроен? 

  19 августа 2007г. Неделя изнурительной болезни «пищеварительных органов». Похудел не менее, чем на пять кило. И сегодня еще не все в порядке.

  Вчера приходили Баби и Алан. Баба  сегодня уехал в Москву продолжать учебу. Алан много рассказывал об Испании и о своей школе. Зарина задержалась с приездом, ей здесь надо быть в командировке три месяца , и это время Алан будет отрован от испанской школы. А сможет ли он учиться в нашей школе?

  Приходил Ивар – он хлопочет о том, чтобы была отмечена дата гибели Сармата. Без напоминаний так никто и не вспомнит о хороших осетинах, делавших большие дела для Осетии в самые трудные времена ее становления, как национальной единицы. Кстати, старшего  сына Сармат назвал Аланом – это был первый осетин с именем Алан, а теперь таких пруд пруди.

   3 сентября 2007г. Зарина уже в Москве, будут во Владикавказе завтра и пробудут здесь три месяца.  Алан уже настоящий мужчина. А маленький Зарад еще не умеет даже ходить.

   Мои пожелания внукам и правнукам в канун 85-летия:

   Как можно больше уделять внимания родителям и своим старшим. И это внимание должно быть конкретным и постоянным.  Я больше всего в прошедшей жизни корю себя за то, что не сделал все должное для своих родителей. Некоторые факты  из этой серии. Я мог ранее переселить родителей в благоустроенную квартиру, но сделал это только в 1968 году, и отец за всю свою жизнь прожил со всеми удобствами всего несколько месяцев. Я  не помогал материально маме, когда отец был в ссылке, после окончания школы я должен был работать, а не поступать в институт.  Во время, когда отец жил с нами в Лениногорске, я мало помогал ему в преодолении невзгод, связанных с клеймом «враг народа». Далее перечислять свои грехи не буду – больно вспоминать.

   Внимание младших помогает старшим переносить трудности их возраста.

   Алан –  растет умным и серьезным. Можно считать, что уже сформировался положительный, достойный молодой человек. Конечно, мне жаль, что Алан от нас далеко, и мы мало контактируем.

   Баби – надежда и перспектива нашей семьи. Хорошая и умная голова требует, как дополнение к успеху, большую трудоспособность и напористость. Надеюсь, что имя Баби будет достаточно известным в кругах отечественных и зарубежных филологов.

   Верочка – умница во всех значениях и оттенках этого слова. Интересная работа  облагораживает облик и душу. Так держать.

     Первое послевоенное лето. Студенты четвертого курса Владикавказского института, будущие горняки, едем на производственную практику. Нашу группу разослали на различные предприятия по всему Союзу, а нам  - мне и Марии Мельниковой, досталось Дегтярское рудоуправление, Урал, недалеко от Свердловска. Едем поездом с пересадкой в Москве. Интересные события не заставили себя долго ждать. Поезд от станции Владикавказ отходит в конце дня. Вагон купированный, наши соседи – двое молодых солдат, оба герои Советского Союза, веселые, счастливые и очень общительные. В купе набилось много попутчиков, и завязалась обычная дорожная беседа послевоенного времени, но вскоре кто-то предложил игру в преферанс, мгновенно нашлись карты, и я с удовольствием расположился в этом уютном обществе. Моя попутчица Мария, так как ее нижняя полка занята картежниками, расположилась на моей верхней «спальной» полке, положив под голову мои дорожные вещи. Уже темнело, за окном вагона проносились огни знакомых станций. Преферанс захватил не только игроков, но и наблюдающую публику, атмосфера доброжелательная, к тому же, не удивляйтесь, без тостов и прочих алкогольных атрибутов. Уже ко времени позднего вечера приближаемся к станции Кавказская, мы уже в пристанционном квартале, и тут с верхней полки раздается крик Марии: «Твои вещи упали вверх!». В начале полное недоумение, а потом мы, все «купейные», понимаем, что это сработали специалисты, по краже вещей из открытых окон вагонов с помощью крючков, забрасываемых с крыши вагонов. Вот такая было воровская специальность в эти незабываемые годы. Поезд останавливается , и я хочу выскочить в поисках своих вещей это был мой единственный «гардероб», но попутчики останавливают меня, говоря, что это бесполезное дело, так как грабители уже удрали с крыши….