Воспоминания о Сосланбеке Тавасиеве
Задолго до знакомства с известным скульптором Сосланбеком Тавасиевым я услышал о нем от одного из одного искусствоведов язвительную реплику: «Вы о Тавасиеве?.. О том, кто электрошоком лошадь убил, чтобы потом изучать по ней анатомию для сотворения очередного конного монумента?..»
Позже мне стало известно от доброжелательных коллег и самого скульптора, что сплетни о нем распространяют завистники. То, что завистники во все века преследуют истинных творцов, всем известно. Потому я не очень удивился. Ну, в самом деле, как тут не позавидуешь – выходец из горной Осетии, которую на карте-то не сразу сыщешь, и вот тебе на, известный в стране и в Европе автор ряда монументальных произведений. Создатель одного из лучших конных монументов в стране и в Европе башкирскому народному герою Салавату Юлаеву, лауреат Государственной премии СССР, народный художник двух республик – Осетии и Башкирии и т. д.
При любом сомнительном отношении ко всякого рода наградам, званиям и титулам, надо заметить, что дают их все-таки при определенных художественных достоинствах того или иного произведения, даже если оно рассчитано на конъюнктуру. Посредственность, тем более бездарь, как ни старайся он сделать конъюнктуру, успеха не добьется.
Впервые Сосланбека Тавасиева я увидел по случаю празднования открытия памятника Коста Хетагурову. Этот памятник знает вся Осетия — по соседству с ним в большом городском сквере расположен осетинский драматический театр, рядом — другой культурный центр, музыкальное училище, где учился известный всему миру маэстро Валерий Гергиев, имя которого оно носит сегодня.
Помню, территория вокруг памятника была заполнена народом, лица у всех были как-то особенно взволнованы и счастливы. Как обычно, были торжественные выступления официальных лиц с поздравлениями автору памятника. Затем слово было предоставлено самому автору — Сосланбеку Тавасиеву. Он уже тогда был немолодым человеком, о чем говорили его заметная седина под традиционным черным беретом художника и степенная поступь. Он поблагодарил всех и сказал очень короткую, но эмоциональную речь о своей любви к великому поэту и осетинскому народу. Потом сдернул покрывало с памятника, и перед всеми предстала величественная фигура поэта во весь рост на высоком мраморном пьедестале. На миг толпа стихла, а потом взорвалась аплодисментами и словами благодарности в адрес скульптора, который, в свою очередь, не скрывал, как он счастлив, улыбаясь и пожимая всем руки.
Коллеги скульптора имеют разные мнения о памятнике поэту. Одни видят в нем больше воина, а не поэта, другие находят его больше поэтом, чем воином. Я же вижу на редкость удачное и сбалансированное содержание в образе Коста и поэта и воина, но все же больше первого. А то, что он был в своем роде воином, рискуя жизнью за и во имя своего народа больше, чем иной на войне — бесспорно, потому как подвергал себя постоянному риску своими поступками и свободомысли¬ем, что подтверждает его жизнь.
Со дня открытия памятника Коста Хетагурову прошло немало лет, когда я уже на правах земляка и журналиста спросил разрешения Тавасиева для встречи с ним по заданию журнала «Литературная Осетия». Редакция поручила мне сделать расширенный творческий портрет скульптора. Было это где-то в 1970 году. Помню, компанию мне составила признанная красавица среди всего осетинского студенчества в Москве Инвета Моргоева, студентка актерского факультета театрального института имени Щепкина. Зная о моем желании написать очерк, она решила воспользоваться этим, чтоб познакомиться с известным скульптором, работы которого ей очень нравились.
И вот мы на Верхней Масловке у парадного здания в пять этажей с необычно большими проемами окон по всему первому этажу. На наш звонок дверь нам открыл сам скульптор. Конечно, время никого не щадит. Он был все в том же берете, или другом, но таком же, и хотя сохранил стать и необычную мощь для своих лет, было видно, что это уже не тот Тавасиев, что на открытии памятника. Вблизи он мне напомнил образ одного из скифов, изображенных на старинных барельефах. Особенно когда он рубил резцом камень. Похоже было, что он сражается с противником, точно разя резцом глыбу. Потом, делая паузу, опустившись в плетеное кресло, покрытое старым пледом, он уходил в воспоминания.
Проникнувшись большой симпатией к скульптору, Инвета Моргоева всякий раз просила составить компанию для визита к нему. «Какой чудный старик, — восхищалась скульптором с присущей ей эмоциональностью Инвета. — Гениальный... Я бы сняла его в фильме, редкий типаж... Столько мужества! Благородства!»
Инвета, легкая и стройная, порхала по антресолям мастерской, разглядывая скульптурные миниатюры Тавасиева, всевозможные эскизы, по некоторым из которых были уже сооружены памятники. А Тавасиев тем временем вспоминал. Конечно, жизнь этого человека достойна серьезного романа и могла бы послужить образцом цельности — в убеждении построения самого справедливого общества с избавлением раз и навсегда от безжалостной, эксплуататорской и хищной, не забывал добавлять скульптор, многовековой рутины капитализма.
Образцом цельности было и то, что и искусство свое он целиком посвятил идее, в которую безоговорочно верил, несмотря на то, что хорошо понимал и глубоко переживал и культ личности Сталина, и перегибы хрущевской оттепели и многое другое.
— Вы понимаете, молодой человек, в чем беда, — говорил он в стиле дореволюционной интеллигенции. — В искусстве сегодня перестают видеть идейность. У меня на этой почве, позволю вам сказать, постоянные конфликты на собраниях МОСХА. Я об этой безыдейности им с трибуны прямо говорю, невзирая ни на какие чины. Как же иначе?.. Как же можно отступать от идеи, да еще в искусстве, в самом передовом фланге для построения коммунизма? Я из-за этого прекратил какие-либо контакты даже с Манизером. У нас с ним, голубчик, разные взгляды на жизнь. Как же можно отступать от того, в жертву чему было отдано столько жизней? Ведь изменить сознание людей не так просто. В один год это не делается, и даже, скажу вам, не в одно десятилетие.
Сформировать нового человека с новым коммунистическим сознанием без всякого преувеличения – это сверхзадача и отступать от нее – катастрофа.
Конечно, я не решался вступать в дискуссию, тем более отрицать что-либо из сказанного Тавасиевым, но то, что в его суждениях было немало справедливого, для меня бесспорно. И это не могло не вызывать особого уважения к большому художнику, хоть некоторые его суждения были, на мой взгляд, близки к крайне ортодоксальным. Меня в них больше всего подкупала его абсолютная вера в изначально гуманную сущность человека, сознание которого способно приблизиться к необходимой святости для построения справедливого общества на земле. И в то же время я видел в этом подкупающую наивность и донкихотство убеленного сединами человека, прошедшего тяжелейшие испытания жизни, являясь участником революционных событий и гражданской войны против известной, как он выразился, «бичераховщины» - производное от фамилии Бичерахов – генерала царской армии осетинского происхождения, возглавлявшего военное движение против революционных сил на Кавказе.
— Голубчик мой, я служил в конном дивизионе, — продолжал Тавасиев, нежно гладя острие еще не остывшего резца руками. — Я был конником. Я же осетин. И от шашки моей немало досталось врагу. А как же иначе?! Иного пути тогда не было. Через сознание? Кто же из них согласился бы справедливо разделить не всегда честно добытые капиталы с неимущим классом рабочих и крестьян? Добытые на эксплуатации их. Жестокой…
Помню, я тогда не удержался и все же задал вопрос про тот самый электрошок с лошадью.
- Вздор, - тут же отрезал Тавасиев. – Сплетни завистников. Им же не сделать такого Салавата Юлаева. Эту работу признают одной из лучших и у нас и в Европе. Ну вот и придумали басню про электрошок с лошадью. Я лошадь с рождения своего знаю, ребенком в седле сидел. Каждое движение ее, повадки… У меня лошадь на даче была, в Ново-Абрамцево, по кличке Анзор. Мы с ней друзья были не разлей вода. Рисунки я с нее делал, эскизы, чтоб движение найти подходящее, зафиксировать. Она все понимала. Моя супруга считала Анзора членом семьи. Так что бред это все с электрошоком, бред сивой кобылы. Я с Анзора делал наброски для коня Салавата. Но не стало его, ушел из жизни. Что делать, все мы смертны, голубчик…
Как-то спустя годы, мне пришлось по заданию редакции одной из газет побывать в столице Башкирии Уфе. На возвышенном берегу реки Агидель я увидел, как мне показалось, вознесенный до небес памятник Салавату Юлаеву. Казалось, он сделал прыжок в космос, в какую-то новую жизнь, и ничто не в силах его остановить. Я тогда испытал редкое чувство гордости за своего земляка, выдающегося скульптора Сосланбека Дафаевича Тавасиева.
Руслан Галазов
