Юрий Хоруев
Партийная критика
В октябре 1966 года на республиканском совещании по идеологическим вопросам докладчик секретарь Северо-Осетинского обкома КПСС т. Кучиев А.Г. подверг критике одно из стихотворений молодого талантливого поэта Васо Малиева, которое называлось в переводе на русский «Куда идет наш народ». Автор боится угрозы ассимиляции осетин русскими. Тогда я не был знаком с не понравившимся партийным властям произведением моего собрата по поэзии, но сама постановка вопроса мне импонировала. Разделяло эту точку зрения и все другое начинающее поэтье. Я потому использовал слово «поэтье», что мое новаторство нравилось и друзьям.
Малиев правильно ставит вопрос и неспроста задумывается над будущим своего народа. Маленький осетинский народ, весьма талантливый и одаренный, приобщился к русской культуре больше всех окружающих нас народов и настолько, что есть опасения, что очень скоро он может потерять свое национальное лицо, а затем и исчезнуть совсем, как это случилось с ижорами и некоторыми северными народностями, оказавшимися в полном окружении и тесном контакте с огромной сильной нацией, с русскими.
А это, я уверен, не нужно никому - ни русскому народу, ни тем более осетинскому, ни обществу, ни даже нашему общему делу – строительству социализма. Социализм будет тем богаче, чем полнее расцветут нации, и подобно букету - тем краше, чем ярче и пестрее будут его цветы.
Не напрасно ли обвинен Малиев в антирусизме?! Точнее, в страхе за судьбу родного языка и будущее нашей нации?! Наше сегодня, когда переписываются из блокнота старые записи, лучшее подтверждение тому, что такая тревога поэта и не только, ибо это волновало всю нашу интеллигенцию, во многом уже тогда обрусевшую так, что многие из них растеряли свой словарный запас до такой степени, что сочинять стихи и прозу стали не на родном языке, а на русском. Письма и другая деловая переписка велась также только на этом общегосударственном языке, даже тогда, когда на другом конце адресат еще недостаточно подготовлен к этому и настолько грамотен. Он, выходит, страдал за то, что все еще оставался осетином.
Васо Малиев, сын великого осетинского поэта 20-30-х годов прошлого века, по-моему, виноват всего только в том, что он остро, как подобает настоящему поэту (ведь недаром говорят, что в России поэт больше, чем поэт), заметил этот процесс и нашел в себе мужество раньше других сказать об этом публично.
Возможно повторюсь, но начиная от европейского костюма (пришедшего к нам, конечно, из России) и кончая языком, в наших домах и в отношениях в семье - почти все русское. Родная речь на улице и дома стала явлением чрезвычайно редким. Мы говорим по-русски даже тогда, когда среди нас нет ни русского, ни кого-либо другого, кто не понимал бы осетинского языка и мог обвинить нас в невежестве за то, что мы изъясняемся на своем, непонятном ему языке, из-за чего тот может чувствовать себя некомфортно. Было время, когда нас обязывали, как это было при яром ксенофобе, первом секретаре обкома партии Одинцове, который требовал от осетинского народа отказаться буквально от всего национального и таким образом окончательно обесцветиться и превратиться непонятно во что, говорить только по-русски, независимо от того, где это происходит и сколько осетин, если среди них есть хотя бы один русский.
Вопрос всегда ставился только в такой плоскости и никогда не только не выдвигалось требование русским старожилам и другим инородцам выучить осетинский язык, на котором говорит народ, в среде обитания которого они находятся, но даже не предлагалось такое пожелание. В итоге дело дошло до того, что и русские, и другие инородцы стали требовать от осетин говорить в их присутствии только по-русски. Требовали настоятельно, с угрозой направить жалобу в партийные органы, а нередко дело доходило и до громких скандалов. И в каких только грехах и пороках нас не обвиняли? Хотя ни в одной союзной республике такого принципа не придерживались, как этого требовали их представители от нас в Осетии. Их власти и народы требовали и даже вынуждали учить их языки, если попадал к ним инородец, как бы говоря им: хочешь жить с нами, учи наш язык и общайся на нашей земле только на нем.
Несколько дней поэт находился в плохом настроении. Это было очень заметно.
- Все еще переживаешь критику? – спросил я, встретив его на главном бульваре города против памятника Ленину.
- Не скрою, да, – признался он.
- Ерунда все это, - пытался подбодрить его я. - Кто ничего не делает, нет, скажу иначе, кто ничего не значит, тех обычно не ругают. Их даже не видят. Высокая критика замечает только достойных.
- В условиях нашей маленькой республики партийная критика не умножает славу, отвечал он, а часто связывает человека и те, от кого она исходит, зачастую не считаются с тем, поэт он или кто другой, и даже ограничивают его в правах по своему усмотрению. Думаю, что Васо намекал здесь на возможные в дальнейшем ограничения в издании его произведений.
- Да, такое возможно, – согласился я, сознавая как советская власть может подмять под себя любую личность, какой бы величины и значения ни была. Таких примеров на нашем веку было предостаточно.
