М. Д. Ботоев
О ГРАЖДАНСКОЙ ВОЙНЕ В СЕВЕРНОЙ ОСЕТИИ
(1917-1920 гг.)
В Карпатах, на огромной поляне, выстроились войска в полной боевой форме, в том числе и Осетинский конный полк. Раздалась команда: «Смирно!» Все замерли. Командир корпуса верхом выехал на середину площади. Он долго вытирал платком глаза, а потом начал читать. Это был Манифест царя об отречении от престола. Манифест произвел огромное впечатление. Известие об отречении царя от престола было встречено с восторгом.
Командир корпуса произнес речь о необходимости службы родине, защите отечества, соблюдении строгой воинской дисциплины и пр.
Февральская революция 1917 года внесла серьезные изменения в жизнь армии. Чувствовалась растерянность командного состава, солдаты начали выходить из повиновения, срывали погоны с офицерских плеч; были случаи расправы с наиболее ненавистными офицерами. Повсеместно начались митинги, на которых избирались полковые комитеты, затем дивизионные и армейские комитеты. Я был избран сперва членом полкового комитета, а потом в комитет 8-й армии. В армейском комитете мне пришлось работать по ликвидации корниловского мятежа.
Армия в основном состояла из крестьянской среды, поэтому борьба за овладение ею, по-существу, сводилась к борьбе за разрешение земельного вопроса.
Для большевиков эта борьба осложнялась тем, что меньшевики и эсеры тоже выступали за передачу земли крестьянам, поэтому первое время их охотно слушали. Но стоило задать им вопрос: «Когда же будет передача земли?», как начинались разглагольствования об Учредительном собрании и т. д. В таких случаях обычно поднимался шум, раздавались крики: «Долой!» Бывали случаи, когда таких ораторов выгоняли.
Лозунги же большевиков: «Всю землю тем, кто ее обрабатывает», «Немедленная передача земли крестьянам без всякого выкупа, не ожидая Учредительного собрания», были близки крестьянам.
Вопрос о войне и мире волновал всех. Лозунги большевиков: «Немедленный мир», «Мир без аннексий и контрибуций» находили живейший отклик и поддержку среди всей солдатской массы. Сторонники лозунга «Война до победного конца» просто изгонялись.
Во время первой мировой войны значительная часть осетинской молодежи находилась на фронте в составе Осетинского конного полка и пешей бригады. На солдат этих частей Февральская революция оказала большое революционизирующее влияние. Повседневное общение с русской солдатской массой - с рабочими и крестьянами в шинелях - сказывалось положительно на рядовых осетинах.
Среди личного состава осетинской пешей бригады революционное настроение было особенно высоким. Объяснялось это тем, что в этой бригаде служили осетины более старших возрастов, многие из которых были уже отцами семейств и испытывали на себе тяжесть земельного голода.
На моральное состояние осетинских воинских частей, на их поворот на сторону революции оказал большое влияние корниловский мятеж. В момент мятежа туземная дивизия (Осетинский конный полк был взят из состава 3-й Кавказской казачьей дивизии и включен в состав этой дивизии) была двинута на Петроград. Видимо, Корнилов надеялся, что горцы Северного Кавказа как наиболее «темные» (не случайно же дали туземной дивизии ярлык «дикая») не подведут.
Армейский комитет 8-й армии предложил мне немедленно выехать вслед за дивизией. Туземную дивизию застал в районе станции Дно, но я последовал дальше до станции Сольцы, где находился Осетинский полк. Полк уже митинговал. Выступающие в один голос заявляли, что они обмануты, воевать против рабочих Петрограда не пойдут. Выступил и я.
К этому времени прибыла делегация из Петрограда, которая была встречена восторженно. На митинге была принята резолюция об отказе идти на Петроград, о поддержке революции. То же самое сделали другие туземные полки.
От полков туземного корпуса в Петроград направилась делегация, в которой был и я. В Петрограде нас приняли во Всероссийском Совете рабочих солдатских депутатов очень радушно.
После провала корниловского мятежа командир 3-го корпуса генерал Крымов застрелился, а генерал Половцев (бывший начальник петроградского гарнизона) был назначен командиром туземного корпуса. Корпус был направлен на Северный Кавказ со штабом во Владикавказе. Осетинский полк размещался тоже здесь.
Представители дивизии выдвинули мою кандидатуру на пост комиссара туземного корпуса, но назначение затягивалось, поэтому я задержался в Петрограде. Было ясно, что, как большевик, я не устраивал эсеро-меньшевистский Всероссийский центральный исполнительный комитет.
Тем временем я выехал в Черновицы, подробно доложил армейскому комитету 8-ой армии о событиях в Петрограде и провале Корнилова, а также о выдвижении моей кандидатуры. Привожу выдержку из протокола армейского комитета 8-й армии.
«Протокол № 65 от 12 сентября 1917 года. Повестка дня...
7. Доклад т. Ботоева о поездке в туземную дивизию.
Постановили...
7. Тов. Ботоев отмечает, что солдаты были введены в заблуждение и выражает пожелание комитетов дивизии о назначении в туземный корпус комиссара Временного правительства... Собрание единогласно изъявило свое согласие и постановило поддержать кандидатуру тов. Ботоева на пост комиссара в туземный корпус».
Вернувшись в Петроград, я представил решение армейского комитета 8-й армии, после чего за подписью военного министра генерала Верховского был назначен уполномоченным комиссара Кавказского военного округа при туземном корпусе (уд. № 148-3215 от 21 октября 1917 года).
***
Прибыв во Владикавказ, мы застали исключительно сложную обстановку. Власть находилась в руках горской и казачьей реакционной верхушки. В городе существовал Совет рабочих и солдатских депутатов, но «двоевластия», как в центре, не чувствовалось, хотя огромное влияние Совета на рабочих не подлежало сомнению.
Среди политических группировок самой влиятельной была партия большевиков. В национальных округах большевики еще не имели твердой почвы, так как рабочая прослойка была слишком незначительна. Чтобы отвлечь трудящихся от борьбы за землю, контрреволюционные силы направляли свои усилия на разжигание межнациональной розни. Религиозные отношения, раздуваемые как мусульманским, так и православным духовенством, всячески подогревались горской и казачьей верхушкой. Патриархальные, родовые и фамильные связи играли также не последнюю роль, мешая классовой борьбе в деревне.
Для того, чтобы в этих условиях повернуть бедноту, середняков и прогрессивную интеллигенцию на сторону большевиков, необходима была повседневная политическая работа среди этих слоев. Но Владикавказские большевики основную свою работу проводили в городе, а небольшая горсточка коммунистов Осетии - С. Мамсуров, Е. Рамонов, Г. Цаголов и отдельные студенты не могли охватить своим влиянием всю Северную Осетию. Группа студентов предложила организовать осетинскую революционную партию и назвать ее именем легендарного героя. Вопрос о создании партии «Кермен» был согласован с Владикавказским комитетом большевиков. Эту идею горячо поддержали, в частности, С. М. Киров и С. Мамсуров.
Киров говорил тогда: «Товарищи хотят повести за большевиками осетинскую бедноту, - давайте лучше поможем им».
Инициаторами организации партии «Кермен» были: Дебола Гибизов, Колка Кесаев, Тарас Созаев, Георгий Малиев и др.
Имя легендарного героя было очень популярно во всей Осетии, поэтому весть об организации партии «Кермен» была восторженно принята трудовым народом Северной Осетии.
Середняки, бедняцкие массы потянулись в партию «Кермен». Любой член партии считался одновременно и бойцом. Поэтому вслед за организацией партии начали создаваться и отряды под тем же названием. Это была боевая партия большевистского типа, приспособленная к осетинским условиям. Достаточно привести несколько фактов, чтобы убедиться в этом.
1. Совместный с большевиками блок на выборах во Владикавказскую думу и Учредительное собрание.
2. Единый блок на всех конференциях и съездах народов Терека и осетинского народа.
3. Создание отрядов, которые еще в марте-апреле 1918 г. силой отобрали земли у баделят и раздали их бедноте. Отряды «Кермен» в течение всей гражданской войны сражались за Советскую власть.
4. Партия совместно с большевиками участвовала в ликвидации ингушско-осетинской войны.
Не было ни одного случая, когда бы эта партия расходилась в чем-либо с РСДРП (б). Наоборот, она всегда руководствовалась директивами большевистской партии.
Некоторые товарищи не полностью разделяют такую характеристику политического лица партии «Кермен», ссылаясь на ее программу, которая в ряде случаев действительно не совпадала с программой РКП (б). Но эти товарищи забывают указания Ленина на сей счет. В. И. Ленин говорил, что надо «изучать действительную историю партий, изучать не столько то, что партии о себе говорят, а то, что они делают, как они поступают при решении разных политических вопросов, как они ведут себя в делах, затрагивающих жизненные интересы разных классов общества, помещиков, капиталистов, крестьян, рабочих и так далее».
В своем выступлении на заседании краевого совещания коммунистических организации Дона и Кавказа (27-29 декабря 1920 г.) С. М. Киров говорил: «Была здесь партия «Кермен». Это тоже партия большевиков, только приспособленная к осетинским условиям... Решено было в последствии эту вывеску снять и слить эту партию с нашей».
Партия «Кермен» своими практическими делами доказала свою безусловную преданность социалистической революции.
На Тереке, в том числе в Северной Осетии, Советская власть была объявлена значительно позже, чем в центральной России. Установлению и упрочению Советской власти здесь мешали те особенности, на которые указывалось выше. С захватом власти в центре и объявлением диктатуры пролетариата обстановка в Терской области накалилась до предела. Во Владикавказе контрреволюционные банды во главе с офицерами туземного корпуса бесчинствовали, грабили квартиры, похищали детей, требуя за них выкуп и т. д. Такие бандитские действия создавали впечатление, будто части туземного корпуса, в том числе и Осетинский полк, являются опорой контрреволюционной верхушки. Со мною, как с комиссаром корпуса, несколько раз разговаривал Н. Буачидзе и очень часто С. Мамсуров о необходимости разложения частей и роспуска их по домам.
Я заверял их, что настроение огромной части туземного корпуса в пользу революции, указывая при этом на пример отношения корпуса к корниловскому мятежу, но я допустил непростительную ошибку, заявив, что «ни у кого из вас не упадет ни одного волоса с головы по вине всадников корпуса».
Через некоторое время Буачидзе, Орахелашвили и другие видные большевики были арестованы в здании Совета рабочих и солдатских депутатов бандой во главе с офицерами Осетинского конного полка Каллаговым и Алдаковым. Тут же мы с Дебола Гибизовым организовали группу из осетинских частей и керменистов, поставили во главе группы Амурхана Калоева, и арестованные были освобождены. В этом мероприятии активно участвовали также Гино Бараков и Даниил Тогоев.
Терско-Дагестанское правительство не жалело сил для того, чтобы привлечь на свою сторону части туземного корпуса. С этой целью в кинотеатре «Гигант» были собраны представители частей. Председательствовал князь Капланов. Накануне собрания писари штаба корпуса передали мне копию протокола корпусного офицерского собрания, где председательствовал тот же Капланов. В протоколе говорилось о необходимости поднятия дисциплины в частях и ведении работы в духе укрепления горской солидарности и т. д.
В своем выступлении на собрании я зачитал этот протокол и призвал всадников не забывать уроки корниловского мятежа. Я указывал, что разговоры о «горской солидарности» и пр. нужны каплановым и компании для того, чтобы использовать туземный корпус против рабочих и Советской власти также, как это намеревался сделать Корнилов в Петрограде.
Капланов выступил с опровержением протокола офицерского собрания и поторопился закрыть собрание.
Н. Буачидзе и С. Мамсуров особенно стали интересоваться положением дел в туземном корпусе после ареста Буачидзе и др. Я созвал во Владикавказе представителей всех полковых комитетов. На этом совещании мною было внесено предложение о роспуске всех частей по домам. Предложение было встречено с большим удовлетворением. Конечно, наше решение не было законом, но всадники были настолько подготовлены агитационной работой большевиков, а в осетинских частях - партией «Кермен», что наше решение послужило дополнительным толчком к поголовному разъезду всадников по домам с оружием в руках.
С самороспуском туземного корпуса его штаб вместе с генералом Половцевым счел за благо перебраться в Тифлис.
Власть по-прежнему оставалась в руках Горского правительства во главе с миллионером Чермоевым, князем Каплановым и др., а также казачьего правительства во главе с Карауловым.
Во Владикавказе, Грозном и Пятигорске огромное влияние имели большевики. Авторитет большевиков в этих городах объяснялся тем, что руководителями там были такие пламенные революционеры, как С. М. Киров, Н. Буачидзе, М. Орахелашвили, С. Мамсуров, Г. Цаголов и Н. Ф. Гикало, а позднее, с прибытием на Кавказ, и Серго Орджоникидзе.
В начале 1918 года власть на Тереке перешла в руки Терского Народного Совета. Возглавил Совнарком Н. Буачидзе.
Образованию Терской народной республики предшествовали Моздокский и Пятигорский съезды народов Терека, на которых происходила ожесточенная борьба за власть. Характерно, что на Моздокском съезде один из казачьих делегатов предложил образовать Советскую власть, мотивировав это тем, что все-таки Ленин русский. Он в то же время условием признания Советской власти поставил объявление войны ингушам. Кирову стоило много труда убедить казачью часть съезда в необходимости объявления Терской народной республики. Что касается делегатов-горцев, то предложение Кирова было поддержано единогласно.
Терскому Народному Совету необходимо было распространить народную власть на местах. С этой целью в начале апреля 1918года в селении Ардон был созван Осетинский народный съезд в здании бывшей духовной семинарии. Делегаты избирались на сельских сходах открытым голосованием. Съезд по своему составу оказался явно антисоветским. Среди небольшого числа делегатов - сторонников Советской власти были Казбек Борукаев, Александр Джатиев и я. Помню, присутствовал там и Симон Такоев, но он был тогда еще меньшевиком. Председателем съезда был избран генерал Фидаров, который вел заседание по-военному: кому хотел, тому и давал слово. На съезде присутствовало много людей - неделегатов, в том числе и керменисты. Приехал из Владикавказа и товарищ Гикало, он выступил и тут же уехал обратно.
Я с большим трудом получил слово. Говорил в основном о земле. Закончил свое выступление словами: «Не вы будете делить землю, а мы - большевики». Аплодировали мне только несколько делегатов, но присутствующие керменисты и молодежь поддержали меня дружно. Несколько молодых офицеров из Ардона (корнет Алихан Алдаков, поручик Гайши Каиров, прапорщик Бодзи Саламов, Урумов и др.) бросали угрожающие реплики в адрес большевиков, керменистов и, в частности, в мой. Но во время съезда я находился все время в окружении группы ардонской молодежи (Бодзи Дудиев, Тмашка Карасаев.и др.), которая охраняла меня.
На выборах в Осетинский народный совет член ЦК партии «Кермен» Чекоев Ефим выдвинул мою кандидатуру, и я был избран. В Совете меня избрали членом военного и земельного отделов. Председателем военного отдела был избран полковник Гуцунаев, председателем земельного отдела Мерденов, из Ардона. Формально Осетинский народный совет подчинялся Терскому СНК, получал оттуда средства на содержание (жалование, канцелярские расходы, содержание милиции и т. д.).
За влияние на милицию между мною и Гуцунаевым все время шла упорная борьба. Мне часто приходилось проводить в ней агитационную работу, но каждый раз, узнав о моем посещении милиции, Гуцунаев неизменно направлялся туда же с целью свести на нет результаты моей работы.
Сейчас некоторые историки называют этот съезд в Ардоне и избранный им Совет «национальными», а не «народными». Это неправильно. Я могу сослаться на удостоверения, находящиеся у меня до сих пор, из которых явствует, что «Ботоев является членом Осетинского народного совета».
Бесспорно другое - так называемый «Осетинский народный совет» был настроен отрицательно к Терскому Совнаркому и к Советской власти вообще.
Будучи членом Осетинского народного совета, я не оставлял работу и среди ардонской молодежи. Однажды, в мае 1918 года, я собрал до 200 человек ардонской молодежи, которые все были на конях и с винтовками. Разговор шел о необходимости организации отряда для защиты революции и конфискации земли у кулаков и помещиков. У меня не оставалось сомнений, что эта молодежь готова в любой момент встать на защиту завоеваний рабоче-крестьянской власти. Эта часть ардонской молодежи впоследствии не раз доказывала свою преданность на деле.
Вспоминается и такой случай. Как-то на собрании в сельской школе обсуждался вопрос о настроениях в Осетии в связи с победой Советской власти. Тогда мне очень понравился Геор Зембатов, который сказал, что если контрреволюционеры вздумают выступить против Советской власти, то он немедленно повернет свою винтовку против них. Его все дружно поддержали.
Силы реакции тоже не дремали. Горская верхушка спровоцировала осетино-ингушскую войну. В Ардоне церковные колокола начали бить в набат; у сельского правления собралось много народу. Представители селения Батакоюрт и Ольгинское сообщили о разгроме ингушами селения Батакоюрт, об уводе в плен женщин и об уличных боях в селении Ольгинском. Народ был страшно возбужден. Выступавшие призывали к защите границ Осетии и разгрому ингушей.
Пока ардонцы митинговали, подошел конный отряд из селения Христиановского. Это еще подлило масла в огонь. Вслед за отрядом Христиановского двинулся и Ардонский отряд - кто на конях, кто на арбах. Руководство отрядом было поручено мне. Я не стал отказываться, полагая, что будет лучше, если отрядом буду командовать я, а не какой-нибудь контрреволюционный офицер.
Прибыв в Ольгинское, мы услыхали одиночные выстрелы. Оказалось, что осетины и ингуши сидят в окопах по обе стороны реки Камбилеевки, разделяющей Ольгинское и ингушское село Базоркино. Никаких уличных боев не было. Большевики и керменисты работали по примирению сторон. Во время переговоров провокационным выстрелом был убит балкарец-большевик X. Калабеков. Но это не остановило нас. Особенно энергично работали по примирению Киров и Палавандашвили, который то и дело ходил от одной стороны к другой.
Мы с Шамилем Абаевым решили провести митинг христиановцев и ардонцев и посоветовать им вернуться по домам. На митинге христиановцев выступил Ш. Абаев, а на митинге ардонцев - я. Все успокоились и с радостью вернулись в свои села.
Мир был заключен.
Столкновения происходили и между осетинскими селами. Был такой случай. Из-за земельных неурядиц селения Дарг-Кох и Заманкул вырыли у своих границ окопы, где в ожидании нападения сидело несколько человек, вооруженных винтовками. Даргкохцы прибегали даже к военной хитрости: соорудили из бревен нечто похожее на пушки и направили их в сторону Заманкула. Хитрость была обнаружена только после примирения сторон.
Земельный голод в Северной Осетии толкал бедноту на борьбу за землю. Руководимая большевиками, она прочно встала на сторону Советской власти.
Многочисленное осетинское офицерство в огромном своем большинстве было настроено контрреволюционно, а значительная часть интеллигенции - националистически. А они вели за собой и многих однофамильцев, стремились затушевать классовую борьбу, всячески дискредитировать большевиков. «Большевики - босяки, - говорили они, - большевики за общность жен» и т. д. Нельзя сказать, что этим они не отпугивали многих несознательных крестьян.
Нашей пропаганде о вооруженной помощи пролетарской революции националистические элементы противопоставляли свое. «Мы, осетины, небольшой народ, - говорили они, - достаточно несколько полков и орудий, чтобы уничтожить полностью осетинский народ. В России происходит гражданская война, миллионы уничтожают друг друга. Не лучше ли нам быть в стороне и сохранить наш народ и наши семьи? У нас нет никаких классов, мы единый народ, поэтому и воевать между собой не должны». Помню, что даже на съезде адвокат У. Тлатов говорил то же самое. Ему ответил А. Джатиев: «Откуда у нас классы? Разве мы единый народ? У. Тлатов ест белый хлеб с маслом и горло ему не дерет, а бедняк ест кукурузный чурек, который дерет ему горло». У. Тлатов вынужден был согласиться с Джатиевым.
И все же большевикам и партии «Кермен» удалось организовать отряды из бедноты и части середнячества, которые в конце концов стали в Северной Осетии решающей силой в борьбе за Советскую власть и землю.
Наступил август 1918 года.
1 августа в доме моего соседа генерала Хоранова тайно стали собираться офицеры. Надо было узнать их намерения. Зная, что Хадзмет Рамонов в первую мировую войну служил в земстве и носил погоны, похожие на офицерские, я попросил его присутствовать на этом собрании. Рамонову удалось проникнуть туда. Оказалось, что на 5 августа намечается поход на Владикавказ с целью свержения Терского Совнаркома. Я побежал на почту и написал телеграмму наркому внутренних дел Фигатнеру. Но не прошло и полчаса, как прибежал запыхавшийся мой дядя Идарко Ботоев и сообщил, что, мол, какая-то твоя телеграмма перехвачена на почте и целая толпа идет схватить тебя. Я бежал в селение Синдзикау, где в это время находился отряд партии «Кермен» под командованием Сосланбека
Тавасиева - ныне известного скульптора. Так закончилась моя работа в Осетинском народном совете.
Первое время отряд Тавасиева находился в селении Урсдон-Синдзикау и принимал непосредственное участие в конфискации земель у баделят. По прибытии из Ардона я был назначен начальником штаба отряда. Вскоре отряд был переведен в селение Христиановское, где находился в это время ЦК «Кермен» и его председатель Г. Цаголов, он же стал потом и председателем Реввоенсовета.
У нас бывали из Кабарды представители от Катханова, а от нас ездил туда член ЦК «Кермен» Тарас Созаев. Договорились о том, что часть нашего отряда и кабардинцы очистят Кабарду от контрреволюционного отряда полковника Даутокова-Серебрякова, пробьются в Пятигорск, получат у Северо-Кавказского ЦИКа оружие и вернутся в Осетию. (Как мы, так и кабардинцы испытывали острую нужду в оружии и боеприпасах).
Отряд примерно в 150 человек под командованием С. Тавасиева и. комиссара Т. Созаева был направлен через Кабарду в Пятигорск. В оставшемся Христиановском. отряде я был назначен командиром, Дзандар Такоев - начальником штаба, а Г. Цаголов принял на себя обязанности комиссара.
Я уже говорил, что все керменисты считались и бойцами, поэтому в случае нужды мы призывали в отряд необходимое количество людей. Это отрицательно сказывалось на военной выучке людей, но иного выхода не было за неимением средств на содержание. На казарменном положении находилось лишь всего две сотни. Они всегда были наготове на случай внезапного нападения на Христиановское. Разведка наша в сторону станицы Николаевской, Ардона и Алагира была непрерывной. Что касается Кабарды, то мы были спокойны, так как были уверены, что кабардинские товарищи всегда сообщат о движении в нашу сторону отряда Даутокова-Серебрякова.
К непрерывной разведке мы прибегали потому, что в этот период в станицах Николаевской и Змейской находился отряд полковника Кибирова, в станице Ардонской - две офицерские сотни и контрразведка.
Наши две сотни содержались, главным образом, за счет самих бойцов. Никаких иных средств у нас не было. Дигорский район полностью был отрезан от Владикавказа. Надо было во что бы то ни стало достать средства. Мы с Г. Цаголовым решили, что я один отправлюсь инкогнито во Владикавказ просить денег у СНК Терской республики. Мне пришлось верхом на лошади ночью отправиться во Владикавказ. Маршрут был избран следующий: Христиановское - Дарг-Кох - Брут - Беслан - Владикавказ. Утром же разговаривал с комиссаром внутренних дел Терского СНК Фигатнером.
На следующий день нарком финансов Андреев (ныне проживает в Москве) выдал мне полмешка сторублевых кредиток, выпускаемых Терским Совнаркомом, «обеспеченных всем достоянием Терской республики».
Назад я двигался по другому маршруту. Ночью проехал мимо станицы Архонской, проехал хутор Ардонский, за хутором свернул на Кадгарон, оттуда в Ардон и Христиановское. Радости Цаголова не было конца, он долго обнимал меня. Радовались и бойцы. С этого времени бойцы и лошади кормились регулярно.
Позднее мне рассказывали, что несколько кадгаронских бандитов во главе с Ужеговым поджидали меня у обрыва за хутором Ардонским с целью ограбления. Лично я тоже опасался этого места (там часто бандиты грабили проезжающих), поэтому свернул на Кадгарон. Видимо, кто-то из осведомленных людей о моей поездке сообщил кому-нибудь из бандитов.
Наш товарищ кабардинец Шекихачев известил нас через двух горцев, что князь Даутоков-Серебряков. намеревается захватить селение Чикола с тем, чтобы запереть Дигорское ущелье.
С Г. Цаголовым, Ш. Абаевым отряд под моим командованием двинулся в сторону Кабарды. В среднем Урухе нас ждали кабардинские товарищи. Оттуда двинулись в Каголкино, где были восторженно встречены населением. Многие каголкинцы присоединились к нам. Мы заняли без боя Аргудан, где отряд значительно пополнился аргуданцами. В районе селения Хату-Анзорово наша разведка наткнулась на передовую часть Даутокова-Серебрякова. Кабардинцы и керменисты бросились в атаку. Противник открыл пулеметный и орудийный огонь. Часть наших необстрелянных бойцов повернула обратно с криками «накуа», «накуа», но порядок был быстро восстановлен.
Я видел, как здоровый и бородатый кузнец Цаголов на маленькой лошадке самодельной шашкой рубил белых, пока вражеская шашка не срубила его самого.
Белые не выдержали нашей атаки и бежали в Нальчик. Захватив Кайсын-Анзорово, мы прекратили дальнейшее преследование врага, так как не были спокойны насчет Кибирова. Но этой операцией мы с активной помощью трудящихся Кабарды доказали Даутокову-Серебрякову, что ему не удастся занять Дигорию.
На созванном тут же митинге кайсын-анзоровцы благодарили нас за избавление их от поборов белых. Нас повели за село на поляну, где были накрыты столы из досок на 600-700 человек. Отсюда мы сделали заключение о численности отряда белых - кабардинцы рассказывали, что белые заставляли их ежедневно готовить такой обед.
После обеда наш отряд двинулся обратно в Христиановское. Несмотря на наш категорический отказ, нам нагрузили с собой три брички пищевых продуктов, главным образом, битой птицы.
В Христиановском мы получили от казака Легейдо, связанного все время с нами, сведения о том, что Кибиров готовится напасть на Дигорию из станицы Змейской через Каголкино. Это значило повторение плана Даутокова-Серебрякова.
Отряд «Кермен» снова выступил навстречу врагу и занял Каголкино. На сей раз мы взяли с собой еще не менее 100 необученных и необстрелянных бойцов. У Кибирова сил было больше, чем у нас: больше людей, орудия, пулеметы. У нас же одни винтовки. Когда наша разведка донесла, что казаки Кибирова находятся недалеко от Каголкино, мы оставили селение и отошли на находящиеся вблизи высоты. Казаки сразу же открыли по нас орудийный огонь. Часть новобранцев не выдержала артиллерийского обстрела и повернула назад. Большую часть удалось остановить и влить в оборону. Атака Кибирова была отбита, и он повернул обратно в Змейскую. Мы тоже вернулись в Христйановское.
Большую храбрость и стойкость в этом бою показали Губа Тандуев и Гамат Ботоев со своими группами.
Кибиров попытался второй раз напасть на нас - теперь,уже из станицы Николаевской прямо в лоб на Христиановское. По всей вероятности он рассчитывал на внезапность и избрал кратчайший путь. Но об этом мы были предупреждены тем же Легейдо. Бой завязался недалеко от Христиановского. Казаки Кибирова опять не выдержали и отступили, захватив своих, убитых и раненых. В наши руки попал один тяжело раненный казак из станицы Николаевской. Спустя день, отправили его на арбе. В станицу. Нам передавали, что такая гуманность с нашей стороны произвела на казаков огромное впечатление.
После второй попытки у Кибирова тоже отпала охота иметь с нами дело. Вскоре после этого боя группа Легейдо в 25 человек перешла к нам вместе с семьями. Их жены взяли на себя обязанность поварих.
***
Наш отряд под командованием Тавасиева в Пятигорске был влит в организованную по предложению Катханова Шариатскую колонну. В этой колонне Тавасиев командовал полком и успешно участвовал в ликвидации бичераховщины.
Тарас Созаев послал нам с группой Синдира Абиева два орудия и несколько пулеметов. Принимал их зам. председателя Реввоенсовета Д. Такоев.
По ликвидации бичераховщины шариатские части были реорганизованы. По указанию С. Орджоникидзе осетинские отряды были сведены в один крупный отряд с пребыванием в г. Владикавказе. Командиром отряда был назначен Тавасиев, заместителем я, начальником штаба Урусби Зортов, заместителем командира по хозяйственной части - Казбек Бутаев.
Во Владикавказе успешно формировался осетинский конный отряд. Впервые со времени революции к нам влились одна сотня из Куртатинского ущелья и одна сотня из Даргавского и Санибанского районов. Окончательному формированию отряда помешало вступление войск Деникина на территорию Терской республики. Орджоникидзе приказал Тавасиеву выступить на фронт, оставив во Владикавказе две сотни под моим командованием (командиры сотен Алихан Токаев и Александр Каргиев).
Отряд Тавасиева вошел в соприкосновение с противником у станицы Николаевской. Не выдержав напора превосходящих сил Шкуро, Тавасиев отступил в сторону селения Христиановского. После трехдневных упорных боев Шкуро занял Христиановское, учинив дикую расправу над жителями села. Во время защиты Христиановского наши орудия оказались без замков, а пулеметы спрятанными где-то, поэтому использовать их не удалось.
Ардон был занят без боя. Здесь тоже не обошлось без трагических случаев. Схваченный в районе Ермоловского кургана, куда были выведены христиановцы, керменист Николай Ботоев был повешен на Ардонской площади с надписью на спине: «Я керменист»; был арестован известный политический деятель, плехановец Чермен Баев, который между станицей Архонской и селением Гизель после издевательств и пыток был облит керосином и сожжен. Офицеру Мурзабеку Зангиеву (из Ардона) удалось уговорить около ста молодых бойцов ардонского отряда явиться с повинной, обещая им, что все будут отпущены домой. Зангиев лично повел их в штаб белых, где организовали над ними расправу - всех выпороли шомполами. Все остальные большевики и бойцы ардонского отряда во главе с Хадзиметом Рамоновым ушли в подполье.
Белые из Ардона последовали в станицу Архонскую, оттуда в Беслан. Из Беслана они провели планомерные операции против Владикавказа и Ингушетии. Командующим обороной, против белых был Гикало.
Серго Орджоникидзе был душою всей обороны, он появлялся везде, воодушевляя бойцов то на владикавказских участках военных действий, то в районе Ингушетии.
Две сотни, оставшиеся во Владикавказе под моим командованием, все время вели конную разведку в сторону Гизели, станицы Архонской и Беслана. В беседах со всадниками я рекомендовал им, в случае взятия города белыми, уйти в горы и вести партизанскую борьбу. Во время одной из очередных разведок Владикавказ оказался окруженным, а наши сотни отрезанными. Пришлось им уйти в ущелья.
Владикавказ упорно защищался рабочими города, в особенности трудящимися Курской слободки и небольшой частью XI Красной Армии. Как известно, основные части XI армии, несмотря на возражение Орджоникидзе, отступили на Астрахань. Стало очевидным, что город уже долго не продержится, поэтому Орджоникидзе дал указание штабу обороны перебазироваться в Базоркино и возглавить сопротивление Ингушетии. Ингушетия сражалась храбро, ее отряды неоднократно отбрасывали белых за Терек, но долго сопротивляться они тоже не могли.
После одиннадцатидневных упорных боев части Красной Армии, прорвав окружение белых, отступили по Военно-Грузинской дороге. Орджоникидзе и другие его соратники ушли в горы, в глубь Ингушетии. Гикало с небольшой частью Красной Армии ушел в Чечню, где продержался до 1920 года.
Группа, в составе которой были Дебола Гибизов, Андрей Гостиев и др., отступила через Ингушетию в Грузию, но в Хевсуретии была зверски уничтожена бандой во главе с местным священником Циклаури. Одна группа в составе Георгия Цаголова, Миши Калагова, Тараса Созаева, Даниила Тогоева, Константина Дигурова, Василия Кесаева, Уртаева (из Саниба), Фриева, Анорова - редактора «Пятигорских известий», Диса - казначея Пятигорского Совета, одного нашего бойца из Чикола, меня и еще нескольких товарищей, фамилии которых не помню, отступала с Красной Армией по Военно-Грузинской дороге.
В селении Чми наша группа решила добираться через перевалы до Дигорского ущелья, где, как нам было известно, осетинские партизаны и керменисты продолжали держать в своих руках ущелье. В Чми нам дали проводника. Двинулись ночью. Дойдя до одной развилки дорог, проводник заявил, что дальше не пойдет, но рекомендует нам идти дорогой, идущей вправо, она, якобы, более длинная и трудная, но зато безопасно, а по левой дороге «часто шалят бандиты». «Что хотите, то и делайте со мной, а дальше не пойду, - сказал он, - еще раз советую идти правой дорогой». Пришлось отпустить его.
Не доверяя проводнику, мы решили идти левой дорогой. Через несколько минут раздался окрик: «Кто идет?» Калагов отвечает: «Свои, осетины». В ответ на чисто русском языке послышалась отборная ругань в адрес осетин и сразу же вокруг, нас засвистели пули. Мы рассыпались. Справа от дороги был овраг, я бросился туда, попав в глубокий снег. Когда я выбрался в лес, ко мне подошел Созаев и наш красноармеец из Чикола. На рассвете мы двинулись обратно лесом в сторону Военно-Грузинской дороги, вышли выше Чми. На дороге тишина, никакого движения. Мы не знали, что стало с нашими товарищами и потому решили вернуться в Чми и сообщить там кому-нибудь о случившемся. В Чми мы встретились с Фриевым и его хозяином. Хозяин замахал руками и, указывая вниз на дорогу, стал кричать: «Вот они, уходите, уходите!» Взглянув вниз, мы увидели большую группу конных казаков. Коротко сообщили Фриеву о нападении на нас и вернулись к тому месту, где вышли из леса. Дальше втроем пошли по Военно-Грузинской дороге и благополучно добрались до Ларса, где еще находилась Красная Армия.
В Ларсе стало известно, что грузинское меньшевистское правительство отказывается пропустить нас на свою территорию. Сергей Кавтарадзе - председатель Совдепа Владикавказа и Цинцадзе - председатель ЧК выехали для переговоров с представителями грузинских властей. Договорились, что на рассвете будет инсценирован бой, и грузинские войска возьмут наши части в плен и затем интернируют нас. После короткой стрельбы в воздух мы были «взяты в плен». В Ларсе и на станции Казбек нас обыскали, отобрали оружие и деньги.
Кавтарадзе, Цинцадзе и некоторых других руководителей препроводили в Метехскую тюрьму.
Всей этой операцией руководил полковник Церетели.
В Пассадаури мы встретились с английской воинской частью. Английские солдаты издевались над голодными и оборванными красноармейцами. В ответ наши бойцы избили нескольких английских солдат. После этого инцидента англичане больше не выходили из своих казарм.
В Мцхете Аноров, Созаев, Диса и я зашли в один дом, где нас накормили и посоветовали выждать отправки пленных, а потом идти без конвоя, чтобы избавиться от интернирования.
Мы так и поступили. В Тифлисе мы не имели никаких явок и поэтому целыми днями ходили по улицам, а ночью спали на берегу Куры. Раз я наткнулся на Бетала Калмыкова, который помог мне деньгами. Встретился и с Мамсуровым, который тоже голодал за неимением денег. Созаев был приглашен на работу в качестве секретаря созданной Кавказским краевым комитетом Горской секции, которую возглавил С. Такоев.
Я поехал в Баку, где до войны был рабочим-нефтяником. Устроился у Нобеля помощником бурового мастера.
В Баку в это время большевики находились в подполье. Я решил связаться с ними, узнал через своего двоюродного, брата Хаджумара Ботоева адрес Баиловского комитета. Там у входа мне заявили, что понятия о пребывании большевиков не имеют.
Я должен был знать, что иного ответа не мог получить. Через несколько дней заведующий промыслом Нобеля швед Тулин О. И. предупредил меня через X. Ботоева, что мною интересуется полиция и рекомендовал немедленно скрыться. О. Тулин впоследствии принял советское гражданство и вступил в большевистскую партию.
В тот же день я выехал в Тифлис. В Тифлисе чаще всего встречался с Мамсуровым. Мы вдвоем жили на заработанные мною деньги. Но их было так мало, что могли питаться только один раз в день. Ели цади (грузинский кукурузный хлеб) и свежие огурцы. Я знал товарищей, которые жили еще хуже, например С. Тавасиев.
Вскоре Мамсурова арестовали и водворили в Метехский замок. Я спешно выехал в Кутаиси, где присоединился к группе, отступившей из Дигорского ущелья (Д. Тогоев, Дз. Такоев, К. Кесаев и др.)
***
В Тифлисе Краевому комитету партии и Горской секции хорошо было известно положение в Северной Осетии. Поэтому подбиралась группа товарищей для организации боевых отрядов и операций против Деникина. Пунктом отправки намечался г. Кутаиси. В этой группе находились Даниил Тогоев, Карамурза Кесаев, Николай Золоев, Дзандар Такоев я и др. К нам из Тифлиса приезжали Симон Такоев и Тарас Созаев.
От Кавказского краевого комитета Тогоеву было передано 14 тысяч рублей на нужды партизанских отрядов.
Группа в 12-15 человек ночью отправилась в Северную Осетию. На окраине Кутаиси нас остановила грузинская милиция и предложила зайти в управление. Мы думали, что провалились. Но в милиции нам выдали по одной английской винтовке, по сто патронов и пожелали счастливого пути. Мы были очень удивлены этим весьма приятным сюрпризом.
Чем объяснялся такой резкий поворот в политике грузинских меньшевиков к нам?
Заняв Северный Кавказ, Деникин вплотную подошел к границам Грузии. А лозунг Деникина: «Единая неделимая Россия» крайне тревожил грузинское меньшевистское правительство. Поэтому оно было заинтересовано в оказании сопротивления белой армии. Нам стало известно, что грузинское правительство снабжало ингушский отряд Орцханова даже орудиями и пулеметами. Грузинское правительство оказывало помощь и белым, когда они катились под ударами революционных сил. Об этом, в частности, говорит такой факт, как оказание гостеприимства горским контрреволюционерам, бежавшим от большевиков в 1918 году и отступавшим белым в 1920 году. Хотя мы не располагаем точными данными, но уверены, что грузинское меньшевистское правительство оказывало белым помощь и оружием, ибо и те и другие оружие получали от своего фактического хозяина - Антанты.
Маршрут мы наметили следующий: Караугомский перевал - Караугомский ледник - Дигорское ущелье - местность «Хусфарак». Путь оказался исключительно тяжелым, мы выбивались из сил.
Нам было известно, что на Караугомском перевале, на границе с Грузией, стоит пост белых из осетин, мимо которого проскочить незамеченным было невозможно. Послали одного товарища к начальнику караула для переговоров. Получили категорический отказ. Тогда пошли Даниил Тогоев и Карамурза Кесаев. Они убедили караул, что возвращаются по домам для мирной жизни. Так как в этот день был какой-то праздник, то мы решили, что караул будет праздновать, а в это время под покровом темноты мы пройдем незамеченными. Боясь подвоха, мы шли с винтовками наперевес.
Когда подошли к Караугомскому леднику, проводник предупредил нас, что даже от небольшого шума может произойти, обвал. Мы шли молча, но сильно опасались нашего осла, на которого были навьючены вещи и медикаменты, купленные на средства, отпущенные крайкомом. Но, словно чувствуя опасность, осел тоже молчал. Преодолев ледник, мы увидели внизу сплошной белый туман, а нас согревало ясное, теплое солнце.
В местности «Хусфарак» мы застали небольшой партизанский отряд Синдира Абиева.
Убежищем и местом ночлега для нас служил сарай, принадлежавший пастухам. Протекала там небольшая чистая речка. Кругом лес. Место для стоянки партизанского отряда было идеальное. Примерно в полукилометре мы выставляли наблюдателя.
Связь с селами наладили без особого труда, так как знали почти всех, на кого можно было положиться. Связисты привозили с собой продукты питания.
По мере притока людей стало жить тяжелее. Не хватало пищи, надежного от непогоды жилья и т. д. Поэтому мы принимали в лесу только тех, кому нельзя было больше оставаться в селах. Лично я два раза опухал от голода, что привело к дистрофии, от которой сильно страдал в течение всего 1920 года.
В таких селах, как Ардон (руководители: А. Зангиев, Г; Зембатов, П. Леков и др. Возглавлял организацию X. Рамонов), Кадгарон (руководители: бр. Кесаевы, Мхциев, Хоранов и др.), Алагир (Г. и А. Бараковы, Г. и М. Таболовы и др.), в ряде дигорских сел, в Алагирском, Санибанском, Куртатинском ущельях, в Правобережной Осетии подпольные организации и отряды существовали еще до нашего возвращения. Необходимо было со всем подпольем установить связь.
Как-то я приехал в Ардон. Ночью там контрразведка белых окружила дом Геора Зембатова. Его застали спящим, приставили к нему часового, а остальные производили обыск. Зембатов выхватил у часового винтовку, прыгнул в сад через окно и скрылся. Контрразведчики в отместку убили его старшего брата. Рано утром стало известно об этой операции. Ардонские подпольщики быстро собрались и организовали круговую оборону. Мы пробыли там до вечера, но контрразведка больше не появилась.
Наши связи с селами были настолько широкими, что о полной конспирации в лесу нельзя было и думать. Поэтому в целях безопасности мы вынуждены были держать в лесу, хотя это было и тяжело, не менее сотни бойцов. Наши опасения скоро оправдались.
Ночью отряд Бигаева занял кутаны скотоводов, находившиеся неподалеку от нас, и захватил нашего наблюдателя. Тот начал так истошно кричать, что все мы повскакали, сразу же рассыпались в цепь и открыли огонь. По предложению Д. Тогоева и К. Кесаева я повел наступление. Отряд Бигаева поспешно отступил, захватив с собой и нашего партизана. Говорят, в Ардоне во время препровождения на допрос его, якобы, на улице убил наповал из винтовки ардонец Шоше Адырхаев.
К этому времени в Северной Осетии уже были значительные боевые силы: в Ардоне - не менее 200 бойцов, в Кадгароне - около 100, на Правом берегу - до 400, в Христиановском, Урс-дон-Синдзикауском районе значительно больше, в Алагирском ущелье - не менее 200, в Алагире - 150. Были некоторые силы в Куртатинском и Санибанском ущельях. Все это властно требовало создания общего руководства.
В конце октября в селении Христиановском был созван чрезвычайный подпольный съезд. На этом съезде был избран подпольный Ревком в составе: председатель - Казбек Борукаев, члены Ревкома - Даниил Тогоев, Гино Бараков, Хаджимурат Псхациев, Казбек Бутаев, я и др. Был избран и командный состав. Командующим всеми партизанскими силами Осетии был назначен Гино Бараков, командирами отрядов: Дигорского района - Даниил Тогоев, Правобережной Осетии - Хаджимурат Псхациев, Левобережной Осетии - Амурхан Ботоев. Бекузаров Тасолтан был назначен командиром Алагирского ущельского отряда с подчинением командиру Левобережной Осетии. Комиссаром этого отряда был Кутаров.
Местом пребывания Ревкома намечался Алагир. В случае необходимости отсюда можно было отступить в Алагирское ущелье и там организовать оборону или лесом отступить в Дигорский район в тот же «Хусфарак» или в Дигорское ущелье. Для этой цели, т. е. для обоснования в Алагире, надо было ликвидировать пеший осетинский белый батальон, стоявший в Алагире. Было проведено несколько подпольных заседаний Ревкома, на одном из которых был принят план ликвидации батальона.
Руководство операцией было поручено мне.
Тогоев Д. должен был прибыть с подмогой. Алагирский же ущельский отряд подойти к южной окрание Алагира и ждать моих указаний, выслав связистов. В один из дней декабря 1919 года было дано указание, чтобы к 12 часам ночи ардонцы, кадгаронцы, алагирцы и Д. Тогоев с отрядом прибыли к северной окраине Салугардана, а алагирский ущельский отряд – к южной окраине. В Унал направился К. Бутаев для сбора и привода ущельского отряда. Сам я выехал в Кадгарон, собрал там отряд (командир Кесаев) и прибыл с ним на место. Ардонцы (командир А. Зангиев) и алагирцы (возглавлял Бараков) были уже в сборе. Псхациев прислал связистов с ручным пулеметом.
К сожалению, Тогоев опаздывал, а ждать было уже невозможно. От ущельского отряда тоже не было никаких известий. Боясь с рассветом удара кулачества в спину, я поделился с Ревкомом своими опасениями. Ревком помещался уже в Алагире, в доме Георгия Таболова. Наблюдателем бывал Чермен Таболов. Было решено начать операцию.
Батальон застали спящим. Винтовки были сложены в «козлы». Дежурный офицер (зильгинец) был обезоружен и доставлен ко мне Георгием Таболовым. Батальону было приказано расходиться по домам, что было исполнено с большой поспешностью. Офицер, давший честное слово не возвращаться больше на службу, был отпущен домой. Потом я узнал, что этот офицер жил дома безвыездно.
Рассвело, а офицерское общежитие, находившееся в гостинице, еще не удалось взять. Все наши попытки приблизиться к нему и ворваться в здание кончались неудачей: сильный пулеметный огонь из окон здания не давал возможности продвигаться вперед.
Не желая иметь больших потерь, я послал к ни парламентера. Имея в виду, что командиром батальона был полковник Цогоев, парламентером был послан его родственник Бутуз Цогоев - коммунист. Была обещана всем офицерам безопасность и роспуск их по домам, если сдадутся без сопротивления, в противном случае мы угрожали поджогом гостиницы. Бутуз Цогоев вернулся с категорическим отказом.
Опасения насчет кулачества оправдались: в нас стреляли из окон. Наши ряды дрогнули, началось беспорядочное отступление.
В это время прискакал связной с извещением о прибытии ущельского отряда к назначенному пункту. Но было уже поздно, отряду было приказано вернуться обратно. Сам с несколькими бойцами под обстрелом начал отступать по главной улице на север. Был ранен отступавший со мной ардонец Хестанов, еще совсем юнец - ему было не больше 17-18 лет. Пуля прошла через живот навылет. Мы с Алиханом Зангиевым подхватили его с обеих сторон, не давая ему упасть с лошади. По дороге в сторону Христиановского мы нагнали Борукаева и других членов Ревкома. Остановились около кутанов. Там же один из ардонцев заправил Хестанову кишки, вывалившиеся наружу.
Нас всех поражало, что этот совсем еще мальчик не кричал, не стонал: он смотрел на нас с такой надеждой в глазах и так умоляюще, что я до сих пор еще вижу блеск его глаз. Вскоре он умер. В этом бою мы потеряли 6 человек убитыми.
Хотя нам и не удалось закрепиться в Алагире, но благодаря этой операции большая часть батальона разошлась по домам.
Это был бесспорный плюс.
Неудача не обескуражила нас - мы решили подготовиться и во что бы то ни стало уничтожить алагирский батальон и полностью овладеть Алагиром. С этой целью мы разослали людей по селам. Мне пришлось бывать в Ардоне, Кадгароне и других местах. К. Бутаев специально был прикреплен к Алагирскому ущелью. Всюду настроение было боевое.
Одновременно с Ревкомом существовал подпольный Окружком партии с местопребыванием в сел. Христиановском. Окружком возглавлял Шамиль Абаев, в числе Окружкома был и я. Работа Окружкома должна быть описана в истории парторганизации Северной Осетии.
Здесь я могу только подчеркнуть, что Окружной комитет и Ревком работали исключительно слаженно. Я не помню случая, чтобы между ними были трения или споры по какому-либо принципиальному вопросу. В этом была большая личная заслуга Ш. Абаева и К. Борукаева.
В это время в Северную Осетию прибыл и начал свирепствовать карательный отряд полковника Дорофеева, который был выделен деникинским командованием для искоренения революционного духа в осетинских селах.
Отряд Дорофеева кочевал из одного села в другое, производил аресты, обыски, расстрелы, грабежи. Из Ардона отряд перекочевал в Кадгароц, а оттуда в Ногкау. Думая, что Дорофеев из Ногкау направился в Алагир, группа партизан, в том числе Синдир Абиев и я, прибыла в селение Синдзикау. Каждый из нас остановился у своих родственников. Мои товарищи были от меня на расстоянии, примерно, 200 метров. Это было в начале января 1920 года.
К утру селение Синдзикау отрядом Дорофеева было окружено и разделено на отдельные участки. Я оказался отрезанным от своих товарищей. Абиев и еще 15 человек, оседлав лошадей, бросились в атаку на цепь белых и проскочили без потерь. Меня решили спрятать у соседки-вдовы под кроватью и забросать шерстью. Тем временем женщины пошли на разведку - узнать, тщательно ли производят обыски. Вернувшись, они с плачем рассказывали, что ищут не только под кроватями, но и в сундуках. В сундуках, конечно, не людей искали, а ценности.
Быстро одевшись в рваную овчинную шубу, спрятав за пазуху две ручные бомбы и револьвер, я с длинной пастушеской палкой в руках (винтовку оставил под кроватью) направился часов в 11 утра в сторону реки Урсдон мимо казаков, которые производили уже обыск в соседнем доме. Казаки не обратили на меня внимания. Перейдя ледяную по пояс реку, я увидел у дома Созрыко Дзугкоева группу осетин. Дзугкоев начал подавать мне знаки, указывая направление, по которому следовало мне идти. Я прополз по кустарнику между двумя постами казаков, греющихся у костров.
Так удалось уйти. Пока добирался до кутанов, находившихся между Синдзикау и Алагиром, совсем окоченел. Пастухи помогли мне раздеться, одели в шубу, высушили мою одежду и накормили. Ночью по моей просьбе один из пастухов пробрался в селение и, вернувшись, сообщил, что цепь казаков снята, но отряд Дорофеева еще находится в селе. Желая узнать подробно, что же происходит в селе, я тут же отправился в село, зашел к Дзугкоевым, жившим на окраине села, и застал плачущих женщин. Мне сообщили, что арестовано 22 человека, в том числе и Созрыко Дзугкоев и Доди Ботоев. Мне принесли мою винтовку, и я отправился в Алагир, а оттуда лесом пробрался в «Хусфарак».
Чем объяснить, что Дорофеев, минуя Алагир, прямо направился в Синдзикау? Почему он окружил это село, в то время, как другие села просто занимались? Почему только в этом селе было арестовано такое большое количество заложников? Я склонен думать, что был донос о нахождении в селении группы партизан.
Заложников ночью расстреляли в лесу. Были расстреляны Лолаев Гулла, Едзиев Каурбек, Дзугкоев Созрыко, Гергиев Михаил, Габолаев Арыпхан и др. Инал Гогниев, Хаджимусса Мулукаев, Хазрет Магометов и Кайсын Сабанов чудом уцелели - они бежали во время расстрела. Двое из них были ранены и остались калеками.
Дорофеев перебрался со своим штабом в Христановское, где занялся допросами и пытками. Арестованных держали раздетыми в подвале. Среди них были Губа Тандуев и переведенный туда из Синдзикау Доди Ботоев. Доди Ботоев был в последнее время нашим посланцем в отряде полковника Кибирова, у которого он служил прапорщиком, хотя офицером никогда не был. От него мы не раз получали патроны. Тандуева подвергли порке и вновь бросили в подвал. Как-то ему удалось уговорить часового выпустить его и Доди Ботоева на «ветер». Они залезли в дощатую кукурузную сапетку, выбили доски на улицу и бежали в одном нижнем белье.
Через некоторое время из «Хусфарака» я отправился в Тамиск, оттуда в Биз, спустился в Алагирское ущелье и прибыл в Унал. Остановился у Тотрбека Хоранова. У него же созвали совещание, на котором участвовали: Тотрбек Хоранов, Коста Цаллагов, Лади Цаллагов, Тасолтан Бекузаров, Сабан Кутаров, Ислам Тахохов, Мамсур Цаллагов. Выяснилось, что ущельский отряд легко может быть доведен до 200 человек, вооруженных винтовками.
Во время совещания нам сообщили, что с Дигорского ущелья через перевал, прямо на Унал спустился Дорофеев со своим отрядом. Мы спешно перебрались в Холст к Кутарову, но и там было небезопасно, поэтому ушли в горы, где переждали ухода карательного отряда.
Коста Цаллагова мы послали в Унал с тем, чтобы потом проинформировать нас о пребывании там Дорофеева. На сходе он попал в неприятное положение. Ему передали чашу осетинского пива и предложили произнести тост за здоровье Дорофеева. Ничего другого не оставалось, как сказать несколько слов за здоровье карателя. После победы и установления Советской власти Цаллагова не раз укоряли за это.
Вернувшись, Коста рассказал нам о случившемся и сообщил, что Дорофеев нашел жителей Унала лояльными и поэтому через час-два уходит в Алагир. К. Цаллагов внес предложение в одной из теснин напасть на отряд Дорофеева. Выяснив, что в такой короткий срок не удастся собрать более 15-20 человек, я от имени Ревкома запретил нападение. Мне представлялось, что 15-20 человек существенного вреда не принесут врагу, вооруженному орудиями и пулеметами. Дорофеев же в отместку мог сжечь несколько аулов, произвести многочисленные аресты и расстрелы. В таком случае мы восстановили бы против себя население, а может быть, потеряли бы там всякую опору. Обо всем этом было доложено К. Борукаеву, который одобрил мое решение.
После карательной «экспедиции» Дорофеев вернулся во Владикавказ, где он докладывал Осетинскому контрреволюционному национальному совету о результатах своих зверств в Северной Осетии. Привожу некоторые его ответы на вопросы членов Совета:
Вопрос: Господин полковник, скажите, пожалуйста, еще раз, в чем заключалась задача экспедиционного отряда?
Дорофеев: Задача отряда заключалась в преследовании и уничтожении грабителей, разбойников, большевиков, керменистов. Повесил трех, выданных обществом, расстрелял 16 человек керменистов.
Каргинов: Сколько дезертиров удалось задержать вам и отправить на фронт?
Дорофеев: Дезертиры такой народ, что если введешь их в одни двери, то они выскочат в другие.
Каргинов: Скажите, пожалуйста, обезоружили ли вы преступное население?
Дорофеев: Знаете, они уже ушли в лес (!!).
Каргинов: Какими продуктами снабжало местное население отряд?
Дорофеев: Мукой, мясом, папиросами и т. д.
Каргинов: От вас ли исходили эти требования или нет?
Дорофеев: Когда был в курсе, когда и нет...
Каргинов: Известно ли вам, что отряд, уходя из Осетии в г. Владикавказ, увозил с собой около 4-х бричек индюков, уток, кур, откормленных баранов, поросят?
Дорофеев: Полковник Костюков докладывал мне об этом в станице Архонской, но я...
Дальше полковник Дорофеев, очевидно, не нашелся что сказать.
Делегат съезда Шанаев спрашивает Дорофеева:
«Простите, уважаемый полковник, на население произвели сильное впечатление, что кого-то наказали розгами... За что?»
Дорофеев: В виде насмешки на мое требование о выдаче оружия мне принесли немного сломанного оружия.
Произведенным обыском оружие нашли. Я наказал за это некоторых, не подчинившихся моему приказанию, плетьми.
Комментарии излишни.
***
1920 год. К нам начали поступать сведения, что партия мобилизовала огромное количество коммунистов и что Красная Армия перешла в решительное наступление против Деникина. Его войска начали откатываться назад.
К этому времени к нашим силам прибавилась еще пешая бригада южных осетин, отступившая под натиском грузинских меньшевистских войск в Северную Осетию. Бригадой командовал коммунист Мате Санакоев, бывший подполковник царской армии.
В середине марта 1920 года с помощью бригады южан мы разогнали вновь собранный алагирский батальон белых и объявили в Алагире Советскую власть. Мною, как начальником гарнизона был издан приказ, отпечатанный на откуда-то доставленной пишущей машинке, о восстановлении Советской власти в Северной Осетии с 17 марта. В Унале наши товарищи тоже объявили Советскую власть по Алагирскому ущелью. Ревком начал работать легально.
Числа 18-20 марта наш конный отряд, а вслед за ним и пешая бригада южан выступили в Ардон с целью разогнать белую контрразведку и отряд казаков. Мы неожиданно наткнулись на отступавший из Кабарды в сторону Владикавказа отряд Бековича-Черкасского. По нашему отряду был открыт пулеметный огонь. Мы действовали смело и решительно. Особенно отличились ардонцы и кадгаронцы. Враг потерял убитыми и ранеными несколько офицеров и солдат, почти весь, его обоз был захвачен.
С отрядом Бековича-Черкаеского отступили и казачьи отряды с контрразведкой. Один из офицеров казачьего отряда, Макаров, житель станицы Ардонской, попал к нам в плен.
Все трофеи были сданы Ардонскому и Кадгаронскому Ревкомам.
В этой операции особенно отличились ардонцы: Аврам Хосроев, Гайши Бесолов, Тмашка и Кирилл Карасаевы, Петр Ревазов, Будзи Мерденов, Георгий Дзитоев, Буцки Ботоев, Давид Зангиев и др., кадгаронцы - Мхциев, Кесаев, Хутинаев и т. д.
После успешного боя с отрядом Бековича-Черкаеского и контрразведкой на второй день к нам в Ардон прибыла на двух экипажах делегация контрреволюционного Осетинского национального совета. Наш патруль привел делегацию ко мне. В составе делегации были полковник Такоев, Ахмет Дударов и еще несколько человек, фамилий которых не помню.
Дударов просил назначить место встречи в доме Удзыка Тлатова. Вскоре ко мне явился с запиской председателя Ревкома Борукаева Николай Зангиев, ныне преподаватель педагогического института, с просьбой явиться на совещание. В это время Симон Такоев тоже оказался в Ардоне и принял участие в совещании. Представители Национального совета ставили вопрос о передаче власти Ревкому Северной Осетии. Симон Такоев ответил им приблизительно следующее: «Нам, революционной мощи, не о чем договариваться с контрреволюционной немощью, мы предлагаем вам подготовить свои дела к сдаче к нашему прибытию во Владикавказ».
Наша охрана во главе с Георгием Дзитоевым проводила делегацию до Ардонского хутора. Дальше наша власть пока не распространялась.
Кажется 20 или 21 марта наш конный отряд и пешая бригада двинулись в сторону Владикавказа, заняли хутор Ардонский и станицу Архонскую. В Архонской мы с Санакоевым обсудили план дальнейших действий и решили, что пешие части под командованием Санакоева займут Беслан, а конный отряд под моим командованием пойдет на Владикавказ.
24 марта пешая бригада заняла Беслан. Конный отряд, не доходя немного до Владикавказа, был встречен делегацией города. Отряд приветствовал писатель Константин Гатуев. От него же мы узнали, что белые покинули город и вчера, 23 марта, во Владикавказе объявлена Советская власть.
Делегация направилась с нами в город. Мы заняли бывшее юнкерское училище на Владимирской слободке. Во Владикавказ вступил и ингушский отряд Орцханова, а также часть отряда Гикало под командованием Мордовцева и начальника штаба Тасуй.
Гикало занял Грозный, кажется, 17 марта.
Каким же образом белые бежали из Владикавказа, не приняв боя? Ведь там были сосредоточены большие силы белых, с огромным количеством пушек, пулеметов и другого военного снаряжения. Одних орудий белые во Владикавказе бросили около 70 штук.
Причина заключалась в следующем. Красная Армия вступила в пределы Терской области, партизанские части Осетии и Ингушетии, отряд Гикало вот-вот нападут на них. Настроение рабочих Владикавказа было такое, что в любой момент могли восстать против белых. Военно-Грузинская дорога могла быть в любой момент перерезана, в этом случае белые очутились бы в мешке. При такой ситуации белые сочли нужным заблаговременно бежать по Военно-Грузинской дороге в Грузию. Не подлежит сомнению, что основной причиной бегства белых из Владикавказа было стремительное наступление Красной Армии, а остальные моменты только ускорили их бегство и не дали возможности увезти богатые военные трофеи.
27 марта на площади, напротив нынешнего дома Советов, состоялся парад повстанческих отрядов. Парад принимали начальник гарнизона Мордовцев и Ревком, командовал парадом Тасуй.
31 марта во Владикавказ вступила Красная Армия, торжественно встреченная населением. Был назначен Ревком Терской области под председательством Квиркелия и оргбюро партии, секретарем которого был Симон Такоев. С. Мамсуров был назначен председателем Ревкома Владикавказского округа. Военным комиссаром и командующим Терскими войсками был назначен Смирнов, а я - военным комиссаром Владикавказского округа. Конный отряд был передан начальнику штаба Г. Таболову. К. Борукаев был назначен комиссаром финансов: Г. Бараков занялся любимым своим делом - просвещением. Д. Тогоев возглавил Ревком Дигорского района. Т. Созаев вскоре был направлен в Москву для работы в Наркомнаце.
В 1921 г. Смирнов вместе с Кировым успешно провели переброску 98-й бригады и Южно-Осетинской пещей бригады вместе с рядом осетинских частей в Грузию, в тыл войск грузинского меньшевистского правительства через Мамисонский, Рокский и Гебский перевалы. Мне кажется, что этот переход не уступает знаменитому Суворовскому переходу через Альпы.
В один из солнечных дней (кажется, было воскресенье) я явился в штаб XI армии и застал там Орджоникидзе, Кирова и Левандовского. Штаб находился на Александровском проспекте (ныне проспект Мира). Левандовский вышел на балкон и позвал всех. Обращаясь к Кирову и Орджоникидзе, он говорит:
- Посмотрите, сколько народу гуляет.
Действительно, проспект был полон. Киров радостно воскликнул:
- Народ соскучился по улице, от Красной Армии не прячутся, как от белых.
Орджоникидзе широко улыбался.
СОНИИ, ОРФ, ф. 21, оп. 1, д. 258.
