М. Тотоев
ПУБЛИЦИСТИКА И ОБЩЕСТВЕННО-ПОЛИТИЧЕСКИЕ ВЗГЛЯДЫ Г. М. ЦАГОЛОВА
Биографические данные, характеристика публицистики Цаголова, его революционной поэзии и общественно-политических взглядов с конца 80-х гг. ХІХ в. до кануна первой русской революции даны нами в «Очерках истории культуры и общественной мысли в Северной Осетии в пореформенный период». В этом исследовании подробно освещается его отношение к таким вопросам, как малоземелье и безземелье горцев, появление в деревне новой угнетательской силы - кулака-мироеда и новой категории крестьян «временнопроживающих», их тяжелое, безысходное положение; произвол царской администрации, гнет алдаро-баделят и новой сельской буржуазии; рост налогового бремени в результате непрерывного увеличения многочисленных повинностей и сборов; развитие капиталистической промышленности и неизбежность ее победы и гибель кустарной промышленности в конкурентной борьбе с изделиями фабричного производства. Большое место в публицистике Цаголова занимало разоблачение реакционной буржуазной морали как «лакейской цивилизации», всецело служащей удовлетворению низменных интересов эксплуататоров, и беспощадное разоблачение либеральной части алдаро-баделятской интеллигенции как антинародной, антиреволюционной силы, враждебной революционно-освободительному движению и т. д.
Высказанные по всем этим вопросам взгляды характеризуют Цаголова, как одного из глашатаев революционно-освободительной мысли горцев. Они говорят о том, что еще задолго до первой русской революции в общественном движении Осетии Цаголов занял выдающееся место как революционер-демократ, как писатель, публицист и общественный деятель.
В годы первой русской революции и в последующий период его роль в общественном движении усилилась. Вполне понятно, что Цаголов оказал заметное влияние на развитие общественной мысли, на формирование национального и классового самосознания своего народа.
В данном разделе мы остановимся на его публицистической деятельности с кануна первой русской революции до 1917 г. В эти годы он продолжал сотрудничать почти во всех местных и в некоторых центральных газетах.
Его публицистические статьи по актуальным общественным, экономическим, социально-бытовым и культурным вопросам жизни горских народов пользовались большой популярностью в народе. Своей целенаправленностью, остротой и смелостью постановки вопросов статьи Цаголова были близки передовой горской интеллигенции. Особенно широкую известность приобрели его очерки, вышедшие в 1912 году под названием «Край беспросветной нужды». В них он с исключительной силой показал печальную картину экономического и социального положения горцев Северного Кавказа. Очерки по существу явились итогом всей его предыдущей публицистической деятельности. Как отмечает сам автор, для написания книги он воспользовался также «В значительной степени статьями и заметками, помещенными нами в последние годы в местных периодических изданиях». Книга представляет собой яркий политический памфлет против социально-экономической, колонизаторской политики царизма.
Разумеется, как данные очерки, так и ряд его других публицистических статей, не лишены некоторых недостатков, но в целом они представляют неоценимое значение для изучения социально-экономической жизни осетин и других горцев в рассматриваемый период.
Публицистической деятельности Цаголов отдавался с рвением и страстью. Газетную, журналистскую работу он любил всей душой, рассматривая ее как оружие в борьбе за победу идеалов справедливости, правды, демократии. Он сам подчеркивал, что газета ему казалась «если не единственным, то во всяком случае одним из самых лучших мест, где можно было бы во всеуслышание высказаться против зла и неправды жизни... А меня сжигал неугасимый огонь желания говорить о зле и неправде жизни, бороться против них».
В одном из стихотворений тех дней он писал:
...В тот период мглистый,
В ту муть тоскливо-черных дней,
Считал для дела я нужней
Перо стальное публициста.
Цаголов был в числе передовых, революционных журналистов, смело боровшихся против самодержавия всей его системы. «Лично я, — писал он, — боролся с увлечением. Я кипел в этой борьбе. Горел».
Он был знаком с С. М. Кировым, с которым не раз вместе, как писал позже Цаголов в своих воспоминаниях о Кирове, они обсуждали злободневные вопросы.
Цаголов в основном сотрудничал в прогрессивных газетах («Казбек», «Терек», «Тифлисский листок» и др.), но умело использовал и такой официальный орган, как «Терские ведомости». На страницах этой газеты он печатал свои статьи вплоть до 1917 года.
В 1917 - в начале 1918 г. Цаголов сотрудничал в газете «Горская жизнь» — органе буржуазно-националистического «Союза объединенных горцев». В статьях и этого периода он с прежней страстью защищал интересы трудового народа, но в некоторых статьях проявил непонимание политического лица «Союза горцев», а также исторического значения Октябрьской революции. Позднее, после гражданской войны он твердо встал на платформу Советской власти. В ряде стихотворений советского периода он воспел героический труд советских людей в социалистическом строительстве, показал успехи культурной революции, героическую борьбу международного пролетариата.
Цаголов обстоятельно изучал экономические науки. Никто из журналистов-публицистов Осетии не занимался так упорно вопросами экономического положения горцев, землевладения и землеустройства их, как Цаголов. Все выводы в его статьях на экономические темы обстоятельно аргументированы соответствующими цифровыми данными, и в этом прежде всего их ценность для исследователя социально-экономической жизни Осетии.
Анализируя экономическое положение горцев, причины их бедствия и нищеты, Цаголов прежде всего винил в этом существующий строй и ратовал за его ликвидацию. Разумеется, эту идею в подцензурной печати он мог высказывать эзоповским языком.
Более или менее определенно эту мысль он высказал в одной из газетных статей в годы первой русской революции.
Как известно, в эти годы многие представители революционно-демократической интеллигенции, пользуясь кратковременной «свободой», выступили с произведениями и статьями, призывавшими к беспощадной борьбе против царизма, за его ликвидацию. Одним из них был и Г. Цаголов, который на страницах первого номера газеты «Жизнь Северного Кавказа» (4 июня 1906 года) в статье «К собранию ингушей» писал, что главной причиной вражды между народами является «бюрократия, отживающий самодержавный режим. Фактами неопровержимо установлено, что все эти противоеврейские погромы, черносотенные побоища, охота на интеллигенцию и т. п. организованы были агентами правительства».
Чтобы положить конец всему этому, писал он далее, «есть одна только мера, которая может раз навсегда положить предел такому печальному положению вещей. Эта мера - полное устранение бюрократического режима. Только тогда народная жизнь может стать на правильный путь, когда сам свободный народ будет распоряжаться своими судьбами...»
Цаголов желал, чтобы идеи развернувшегося освободительного движения нашли отклик в «сочувственный дымной ингушской сакле, в отзывчивом, гордом, смелом, но исстрадавшемся сердце каждого горца».
В годы революции он смело выступил против беззаконий, в частности против мероприятия начальника округа Ханжалова, который обложил села, участвовавшие в революции, контрибуцией. Не испугала его и угроза ссылки в Вологодскую губернию.
Отличительной особенностью публицистики Цаголова является ее народность, в центре у него всегда угнетенные народные массы, защита их интересов. Борьба во имя народа и для народа — главный девиз Цаголова.
Начало ХХ в., особенно годы после первой русской революции, на Тереке, как и в целом по стране, характерны, в связи с дальнейшим ростом монополистических объединений, усилением политического и национального угнетения нерусских народов, усилением социальной дифференциации, ростом разорения и обнищания трудящихся масс горского крестьянства.
Все это привело к обострению социальных и классовых противоречий в горских обществах.
Разорение и обнищание трудящихся масс горских народов нашли яркое отражение во многих статьях Цаголова («Нагорная полоса Терской области», «Еще о горце и казаке», «О взысканиях за самовольную порубку леса», «К вопросу о временнопроживающих», «Терская область за 20 лет» и другие). Для характеристики тех или иных его общественных взглядов известное значение имеют также статьи Цаголова «Культурное движение среди осетин», «Осетинская письменность», «Рецензия на сборник «Коста Хетагуров» в издании Г. Дзасохова и другие.
Цаголов глубоко сочувствовал тяжелой доле трудового люда, деревенской голытьбе, независимо от национального происхождения, горячо выступал в ее защиту, беспощадно бичевал представителей деревенской «аристократии» старшин, кулаков, ростовщиков, писарей, кабатчиков и других «власть имущих», которые предавали «наглому всетоптанию имя того обездоленного существа, страданиям и стонам которого, по-видимому, никогда не будет конца, которого искони безжалостно и безбожно сосут разные общественные пьяницы, над которым всякий встречный и поперечный измывается, как хочет и сколько может и имя которому русский мужик», Цаголов был истинным другом крестьянской бедноты, подлинным крестьянским демократом в самом лучшем понимании этого слова.
В начале ХХ в. Цаголов продолжал уделять много внимания разоблачению налоговой политики царизма. Он подчеркивал, что «подобное положение поселянина ведет его к обнищанию и тормозит его развитие». Предлагая в интересах ликвидации вопиющей несправедливости введение прогрессивно-подоходного налога, он требовал, чтобы все поступления от налога шли на нужды самого народа, на развитие его культуры.
Среди осетинского крестьянства наиболее обездоленной категорией являлись так называемые «временнопроживающие» крестьяне. Это были горцы, вынужденные оставить горы и переселиться на плоскость, но лишенные права приписаться к какому-либо селению.
Положению временнопроживающих и необходимости неотложного их устройства Цаголов посвятил серию статей. В их бедственном положении он винил царскую администрацию, которая никаких мер не принимала для приписки и устройства временнопроживающих, и деревенскую «аристократию» кулаков, старшин и ростовщиков, под влиянием которых сельские общества не принимали к себе временнопроживающих под тем предлогом, что им самим якобы тесно. Цаголов беспощадно разоблачал тех и других. «В конце концов, — писал он, — все эти слезы о тесноте исходят от тех, которые, за исключением своих паев, распахивают и паи своих односельчан. Для этих богатеев, действительно, временнопроживающий неприятен, так как увеличивает арендную плату и заставляет его, богатея, выкладывать лишнюю копейку».
Цаголов спрашивал: куда деть эту голодную армию, этих изгнанных и обездоленных горемык, откуда для них взять землю?
Цаголов, конечно, понимал, что вопрос о земле до конца может решить только социальная революция, но пока не совершен акт революционного разрешения аграрного вопроса, положение этой категории крестьян как-то должно быть облегчено. На вопрос «Откуда взять для них землю?», он отвечал так же, как К. Хетагуров: «Да оттуда, откуда ее получают переселяющиеся в нашу область немцы, латыши, русские крестьяне и др.». Он, прежде всего, обращал внимание местной администрации на то, что эту «обездоленную голытьбу» можно удовлетворить за счет казенных и частновладельческих земель, причем «самое главное внимание все-таки должно быть обращено на частновладельческие земли», так как они, с одной стороны, для сельскохозяйственной эксплуатации являются наиболее пригодными, и, с другой - осетинские землевладельцы «не подготовлены к ведению хозяйства и потому рады сбыть поскорее с рук свои земли».
Однако терская администрация и не помышляла об улучшении положения временнопроживающих, и их положение из года в год ухудшалось. Цаголов отмечал: «Горцы бедствуют, голодают, катятся в хозяйственном отношении вниз по наклонной плоскости».
Судьба горцев-горемык особенно невыносимой стала в годы столыпинской реакции. Частновладельческие земли все больше сосредотачивались в руках Терского казачьего войска, которое обладало достаточными денежными средствами, и, таким образом, шансы на обеспечение временнопроживающих за счет частных земель сводились на нет.
Не было надежды на приобретение этих земель и через Крестьянский банк, который «по своему старому обыкновению пригревает своими лучами не тех, кто плохо одет и кому холодно, а, наоборот, тех, кто и без этих лучей чувствует себя не особенно скверно... С такой деревенской беднотой, какими являются временнопроживающие, банк крестьянский не любит вести дело».
И вновь Цаголов повторяет, что землю для временнопроживающих должно отвести государство, что, разумеется, не могло сбыться.
Обращаясь к «власть имущим», он который раз напоми-нает, что пора перестать заниматься «гипнотизацией своих читателей», т. е. от обещаний перейти к делу: «Пора... улучшить положение этих несчастных. Пора протянуть им руку помощи, вместо бесконечных обещаний, дать им землю, в которой они так нуждаются».
Цаголов, разумеется, понимал, что государство не придет на помощь безземельному крестьянству, но если он все же обращался в его адрес, то, очевидно, с той целью, чтобы крестьянская беднота, видя полное равнодушие государства к ее судьбам, лишний раз убедилось в его антинародной сущности.
Среди представителей «власть имущих» было немало таких, которые обвиняли крестьянскую бедноту в том, что она бедна потому, что не приспособлена к жизни. Цаголов, отвечая им, писал, что «бедны все эти люди потому, что их заставляют быть бедными общие экономические и социальные условия... бесправие... малоземелье... финансовый гнет... И еще многие другие «цветы лазоревые», которые пышно расцвели по лицу земли русской...»
Таким образом, Цаголов правильно вскрывал причины бедности и нищеты крестьянских масс, хотя следует отметить, что он при объяснении тех или иных исторических явлений иногда слишком переоценивал роль экономического фактора. Так, например, в одной из своих статей он писал, что «экономические факторы создают историю».
Но в целом общественно-политические взгляды Цаго-лова были пронизаны духом революционного демократизма и классовой борьбы. Его взгляды более четко определились в ходе первой русской революции. «Все пережитое, все виденное и слышанное, — писал он, — усилило в нас и без того сильную ненависть к самодержавному строю».
Участвуя во многих кавказских периодических изданиях, Цаголов хорошо знал «газетную пишущую братию» и делил ее на две группы. К первой группе он относил тех, кто служил и прислуживал реакции, ко второй группе тех, кто смело боролся против реакции и защищал коренные интересы народа. Эту вторую группу журналистов он называл «работниками идейными». Сам он, естественно, принадлежал ко второй группе. Это были люди, писал он, «всем нутром своим желавшие устранения тех причин и условий, которые делают жизнь человеческую тяжелой, нудной», люди, «верившие в возможность такого устранения, старавшиеся в то же время принять посильное участие в той большой и разветвленной работе, которой требовали задачи устранения указанных причин и условий».
По своему национальному составу эта передовая «газетная пишущая братия» была пестрой; в нее входили русские, грузины, осетины, чеченцы, ингуши, армяне, кабардинцы, дагестанцы, украинцы, черкесы, татары и другие, но это была интеллигенция, сплоченная общностью взглядов и требований об установлении справедливого Демократического общественного строя.
Деятельность кавказских журналистов находила полное понимание и поддержку со стороны представителей передовой, прогрессивной России. В противовес представителям черносотенной России, которые в годы столыпинской реакции развернули злобную клеветническую кампанию против передовой кавказской интеллигенции, распространяя миф о кавказском сепаратизме и о вражде кавказских народов к русским, представители передовой, демократической России разоблачали этот миф, оказывая этим огромную моральную и политическую поддержку кавказским народам и их прогрессивной интеллигенции.
Они, прогрессивные деятели русского общества, хорошо знавшие истинное положение вещей на Кавказе, требовали, чтобы идейные рупоры черносотенного режима прекратили третирование горцев, призывали всех честных людей встать ближе к ним и понять, что трудовой горец-друг русскому трудовому человеку. Чтобы развеять ложь о том, что на Кавказе якобы «русскому человеку житья нет», один из прогрессивных деятелей русской интеллигенции, обращаясь к русским людям, писал в 1909 году: «Приезжайте на Кавказ, приглядитесь к его жизни и признаете, что кавказский сепаратизм — мыльный пузырь. Поживите на Кавказе, не чуждайтесь туземца, трактуйте его как члена единой великой русской семьи, а не как враждебного инородца, и увидите, что русского человека на Кавказе любят, и живется ему там вовсе недурно». Когда Г. Цаголов в конце своей книги «Край беспросветной нужды» писал о том, что «взоры всего населения края обращены... туда, к туманным берегам далекой Невы», то, очевидно, он имел в виду представителей прогрессивной и демократической России.
Одна из главных целей написания книги «Край беспросветной нужды», собственно, заключалась в том, чтобы обратить внимание передовых людей Кавказа и России на исключительно тяжелое положение горских народов, особенно в земельном отношении.
По этому вопросу, начиная с 60-х гг. XIX в., работали бесчисленные комиссии как на Кавказе, так и в центре, но их решения оставались на бумаге. Цаголов отмечал, что «вопросу о поземельном устройстве жителей Нагорной полосы Терской области не везло на протяжении многих десятков лет. Дело, которое можно и должно было сделать незамедлительно, откладывалось, как откладываются обыкновенно дела неважные, не серьезные, от разрешения или неразрешения которых никому не бывает ни холодно, ни тепло».
Говоря о самой книге, необходимо заметить, что она отличается от обычных исследований манерой изложения. Если бы он ее написал как обычное исследование, едва ли бы она увидела свет. Надо было найти форму, и он нашел ее. Прежде всего, в начале книги Цаголов заявил, что в ходе работы над книгой он пользовался трудами таких официальных и известных тогда на Северном Кавказе лиц, как Н. П. Тульчинский, Е. Максимов, Е. Вертепов, П. Гаврилов, Н. Д. Гаибов и др., а также материалами разных местных официальных комиссий по вопросам землеустройтва горцев.
Конечно, он не сказал ничего о том, что получил от упомянутого выше Гаибова переписку и материалы комиссий, занимавшихся вопросами землевладения и землеустройства горских народов Терской области, а также материалы канцелярии начальника области.
Гаибов помог ему и как цензор. Но Цаголов все же понимал, что Гаибов не представлял всей цензуры, отсюда - форма и характер изложения.
Понятно, что Цаголов не мог открыто высказать свои взгляды, свою жгучую ненависть к самодержавному строю и к местным угнетателям, и тем не менее ему удалось показать невыносимо тяжелое положение горцев в земельном отношении.
Цаголов прежде всего указывает, что главным недостатком кавказской администрации и всех комиссий, занимавшихся земельным устройством горцев и разработавших в течение многих десятков лет многочисленные проекты и мероприятия, являлось незнание или нежелание узнать жизнь горцев. В материалах этих комиссий есть подробное описание рек, гор, ледников, почвы, растительности, животного царства, но «о человеке, о том, как ему сейчас живется», в них сказано «совсем немного». Поэтому он требовал от кавказских «народоправителей» «ближе подойти к интересующему нас в данном случае краю... заглянуть туда в царство гранитных громад и снеговых великанов... пристальнее всмотреться в эти дикие, суровые теснины, возможно внимательнее прислушаться к болезненному биению их невзрачной жизни, находящейся... под двойным проклятием — природы и истории».
Среди кавказской администрации немало было таких, которые считали, что Нагорная полоса Терской области – «микроскопическая точка», поэтому, мол, она не достойна внимания. Цаголов, критикуя абсурдность такого взгляда, указывает, что Нагорная полоса занимает одну пятую часть обширной Терской области, живет в ее ущельях свыше 187 тысяч душ населения, и что в этой нагорной полосе «человек так же, как и везде, способен радоваться, когда ему хорошо, и страдать, когда ему плохо».
Книга в целом состоит из 20 мастерски аргументированных и умело составленных разделов, повествующих о безмерных страданиях горцев Нагорной полосы Кавказа.
Мы не будем анализировать содержание тех разделов, которые посвящены характеристике территории, населения и отдельных горских обществ Нагорной полосы, а также те главы, в которых автор освещает природу и условия каторжного труда горцев, историю заселения в отдаленном прошлом Нагорной полосы горцами разных национальностей, характер народного эпоса и т. д.
Оставляя в стороне все эти вопросы, остановимся на главном вопросе: как решался вопрос о землеустройстве в Нагорной полосе в различных проектах комиссий и докладных записках отдельных чинов кавказской администрации, каково было отношение Цаголова к различным точкам зрения по этому вопросу и что он сам предлагал.
Одна часть царских чиновников и членов комиссий более или менее объективно подходила к данному вопросу и считала, что в Нагорной полосе земли являются собственностью живущего там населения, указывая одновременно, что часть этих земель была собственностью сельских обществ, а другая собственностью отдельных дворов или фамилий.
Другая часть пыталась доказать, что земли Нагорной полосы являются казенными. Политическая подоплека такой точки зрения была совершенно ясной: если эти земли признать казенными, то администрация могла распоряжаться ими по своему усмотрению, т. е. чинить произвол и беззаконие.
Главнокомандующий на Кавказе в утвержденной им инструкции поддержал вторую точку зрения.
В 1912 г. «Труды» Абрамовской комиссии вместе с этой инструкцией были предъявлены горскому населению и вызвали бурю негодования. Отовсюду стали поступать протесты горских обществ.
Концентрированным выражением этих протестов явилась книга Цаголова «Край беспросветной нужды». В ней он с возмущением писал: «Если мы желаем быть последовательными, если голос справедливости для нас не пустой звук, а интересы многотысячного населения не простые биллиардные шары... то мы должны признать себя обязанными... - не подвергать ненужной и бесполезной ломке то, что создано веками и что в настоящее время с хозяйственной точки зрения является необходимым и целесообразным... Земли Нагорной полосы являются собственностью населения, поэтому они должны быть за- креплены за ним на праве полной собственности».
Однако как ни важен был этот вопрос для горцев Нагорной полосы, все же главное заключалось не в нем. Если бы царское правительство тогда, предположим, и пошло бы навстречу горским обществам Нагорной полосы, т. е. признало бы земли их собственностью и даже узаконило бы это специальными постановлениями, это было бы только моральной победой горцев. И ничего не изменило бы в их тяжелой жизни; этим была бы разрешена только «часть общей суммы неотложных нужд края».
Главное заключалось в неописуемой земельной тесноте, т. е. в нехватке земли для жителей Нагорной полосы. Это главное обычно все комиссии обходили или же не шли дальше констатации фактов. Разумеется, и последняя, Абрамовская комиссия «не могла не заметить этой раны, нанесенной краю соединенными усилиями природы и истории», но, к сожалению, пишет далее Цаголов, она к этой ране «особенно близко не подошла... Она не заглянула туда, не постаралась выяснить с надлежащей полнотой, как глубока эта рана и какую серьезную опасность представляет она для хозяйственных судеб края». Говоря о земельной тесноте в Нагорной полосе, Цаголов констатирует факт ее «чрезмерного перенаселения», причем делает ссылку на Мальтуса. В этой связи, не разобравшись в вопросе по существу, некоторые исследователи необоснованно и тенденциозно приклеили ему ярлык «приверженца» Мальтуса. Между тем, Цаголов только сослался на образное выражение Мальтуса относительно избыточного населения — «природа повелевает ему удалиться», но на вопрос — «куда удалиться» и «как удалиться» он отвечает не по Мальтусу.
Цаголов был непримиримым врагом капитализма, беспощадно бичевал его пороки, звал к борьбе за его уничтожение; буржуазную цивилизацию он считал «лакейской цивилизацией». Он никогда и нигде не говорил, что причины нищеты, разорения трудящихся следует искать в природе, вне общественных отношений, наоборот, он неоднократно подчеркивал, что горцы бедны «потому, что их заставляют быть бедными общие экономические и социальные условия».
Еще раньше, в другой статье, причины земельной тесноты он объяснял следующими социально-экономическими и политическими обстоятельствами: во-первых, «ошибками администрации», т. е. колонизаторской политикой царизма; во-вторых, деятельностью торгово-ростовщического капитала, отметив, что «ничто так не пускает по миру бедных горцев, как эта стоглавая гидра, высасывающая соки народные»; в-третьих, «специфическими явлениями», т. е. тяжестью таких пережитков, как калым, поминки, плата за кровь и др.; в-четвертых, естественным приростом населения в Нагорной полосе; в-пятых, природными условиями".
Таким образом, и постановка и решение вопроса Цаголовым о перенаселении не вообще, а конкретно, применительно к условиям Нагорной полосы центрального района Северного Кавказа совершенно противоположны тому, что говорил и предлагал Мальтус. Во-первых, образование перенаселения в Нагорной полосе Цаголов объясняет определенными историческими причинами (татаро-монгольское нашествие принудило горцев уйти в горы; в дальнейшем в течение 3-4 веков они не могли выселиться на плоскость ввиду захвата предгорных степей кабардинскими феодалами и др.); во-вторых, Цаголов для решения вопроса перенаселения Нагорной полосы предлагал гуманные и вполне осуществимые, при желании царизма и его местной администрации, мероприятия.
Нагорная полоса была уголком, с которым по тяжести условий жизни человека редко мог сравниться какой- либо другой уголок земного шара. И нужно было острое и разящее перо Цаголова, чтобы так ярко и образно показать рабский труд горца, его неустанную борьбу с природой.
Только до людей с каменным сердцем не доходили стоны горцев, их мольбы о помощи, люди же с благородным и чувствительным сердцем не могли читать без содрогания и слез страницы «Края беспросветней нужды», особенно те, которые повествуют о нищете и страданиях жителей Нагорной полосы.
Многие путешественники писатели, туристы и другие, - отмечает Цаголов, — обычно восхищаются красотой гор, но не знают того, как «неласкова она, эта красота, к человеку», она — «злая и беспощадная мачеха, не знающая жалости и сострадания». В Нагорной полосе, — продолжает он, — в трудовой деятельности человека встречается столько тяжелых препятствий, что для их преодоления от него «требуется громадное количество труда, почему жизнь его превращается в настоящую каторгу... Это отчаяннейшая неравная борьба человека с природой». В результате всего этого «природа и история смяли горца под своей победной колесницей и, накинув на его шею петлю, поволокли вниз по усеянной тернием и усыпанной острыми камнями дороге».
В результате такого каторжного труда горец отвоевывал у природы небольшой клочок земли, который приводил в годное для хлебопашества состояние, но этот клочок обычно был так мал, что мог поддерживать его полуголодное существование максимум 3-4 месяца. Не случайно почти у всех горцев Северного Кавказа бытовал рассказ о том, как горец потерял свой пахотный участок земли: прилег отдохнуть, подстелив под себя бурку, и заснул, а когда проснулся, то не нашел своей земли - она вся оказалась под буркой.
Процент пригодной для пахоты земли в Нагорной полосе в среднем составлял десятую часть общей ее территории.
Правда, если брать ее целиком, то в среднем на каждую мужскую душу в горах приходилось 7 десятин. На первый взгляд это могло показаться вполне удовлетворительной нормой. Однако, отмечал Цаголов, «такие успокоительные мысли могут прийти в голову только тем, кто к хозяйственной действительности Нагорной полосы повернется спиной». От приведенной цифры, — подчеркивал он, - «веет чем-то гнетущим и страшным». Если исходить из продовольственной нормы, то на мужскую душу в Нагорной полосе должно было бы приходиться не менее 50 десятин, а приходилось чуть больше 7 десятин. Следовательно, житель Нагорной полосы в своем распоряжении имел земельную площадь «в 6 приблизительно раз меньше той площади, которой ему недостает, и в 7 раз меньше той, которую ему следовало бы иметь». При таком положении в Нагорной полосе земли хватало только для 14% населения, остальные 86% являлись нахлебниками, т. е. «лишними ртами».
Следовательно, заключал Цаголов, «из 7 душ наличного населения мужского пола в Нагорной полосе за убогим столом природы имеется прибор только для одного человека, а остальные 6 человек должны встать из-за стола».
Если это положение применить к тогдашнему общему населению Нагорной полосы (187 тыс.), то на ее территории сносно могли жить 26 тысяч, а остальные 161 тыс. человек считались «лишними ртами».
У отдельных народов Нагорной полосы Терской области норма земли была ниже средней. Например, из наличного тогда населения в Нагорной полосе могло жить: балкарцев - 33%, осетин - 12, ингушей - 11, чеченцев 10, салатавцев - 9%.
Такое положение в земельном отношении обрекало горцев на вымирание «от вечного недоедания и от опустошительных голодовок с их неотъемлемыми спутниками».
Что же предлагал Цаголов для облегчения участи этого «избыточного» населения Нагорной полосы Терской области? Он предлагал организованное переселение его на плоскость.
Цаголов критиковал царских администраторов за то, что они не хотели понять существа вопроса. Обилие «безземельных» и «временнопроживающих» они объясняли наличием в горах института купли-продажи земли. Разоблачая этот вздор, Цаголов требовал, чтобы дело переселения горцев на плоскость не предоставили «слепому усмотрению судьбы и всевозможных случайностей», а организовали его как следует, чтобы оно было совершено без принуждения, на основе добровольности. «Ничего принудительного здесь не должно быть, ибо в данном случае вполне достаточно и того принуждения, которое исходит от сложившихся хозяйственных условий...» Далее он подчеркивал, что переселение должно привести «не к гибели и пролетаризации, а к хозяйственному устроению».
На вопрос, куда переселить «избыточное» население Нагорной полосы Терской области, Цаголов отвечал: во-первых, на казенные земли, которых немало в области, и, во-вторых, на частновладельческие земли путем их покупки и предоставления их в распоряжение переселенцев.
Разумеется, Цаголов понимал, что царское правительство на эти предложения не обратит никакого внимания, но острой постановкой вопроса он добивался, чтобы горцы поняли, что самодержавие их злейший враг, что только путем его свержения они смогут добиться осуществления своих чаяний о земле.
Эту мысль он провел осторожно, эзоповским языком. «Итак, оказывается, - писал он, - что тиски, которые некогда давили в Нагорной полосе отцов и дедов нынешних горцев, по-прежнему продолжают оставаться тисками же и вовсе не обнаруживают наклонности превращаться в мягкие нежащие пуховики, на которых могли бы успокоиться потомки».
Возникает вопрос, спрашивал Цаголов, каким же образом при такой тесноте население Нагорной полосы умудряется существовать? Ответ был прост: таким точно образом, «каким существуют обыкновенно страдающие малоземельем крестьянские хозяйства», которые бывают вынуждены обращаться к аренде земли и прибегают к различным неземледельческим заработкам.
Жители Нагорной полосы также были вынуждены прибегать и к первому, и ко второму пути, но и здесь их ожидали новые трудности, неприятности и страдания.
Горцы в аренду брали землю у местных частных владельцев и у верхушки казачества, но к началу ХХ в. (1907-1908 гг.) арендные цены выросли неимоверно. Чтобы представить себе широкую распространенность аренды и ее тяжесть для горцев, Цаголов приводит ланные о той сумме, которую ежегодно выплачивали горцы:
1) балкарцы - 65 570 руб.
2) осетины - 230 628 «
3) ингуши - 49 942 «
4) чеченцы - 400 000 «
5) салатавцы -30 938 «
Итого - 777 079 руб.
Это была огромная для того времени сумма, которая тяжелым бременем ложилась на плечи горцев. Если исходить из расхода на мужскую душу, то тяжесть арендных платежей сильнее всего испытывали горцы-осетины. Так, если эта средняя сумма составляла в Балкарии 6 руб., в Ингушетии 8 руб., то в Нагорной Осетии 10 рублей.
Цаголов правильно указывает, что аренда и плата за нее в начале ХХ в. значительно осложнялись в связи с тем, что «в арендное дело в Терской области втерлись самым бесцеремоннейшим образом посредники... Накинулись алчные и незнающие пощады полчища земельных пауков в лице разного рода «богатеев», ростовщиков, лавочников и прочих разновидностей всесильного деревенского кулачества».
В начале ХХ в. кулак в осетинской деревне стал еще наглее, в хозяйственной жизни он стал решающей фигурой. И если буржуазный монархист Г. Баев приветствовал «крепкого мужика», ратуя в его интересах за создание в осетинских селах кредитных товариществ и других аналогичных учреждений, то Цаголов беспощадно разоблачал кулачество, поднимал против него ярость деревенской бедноты. Он отмечал, что кулаки, обладая деньгами, «стараются всеми доступными им мерами сосредоточить в своих руках все сдаваемые в аренду земли. Как хищные звери, они со всем тщанием вынюхивают, где, кем и какие именно земли сдаются в аренду... Они рыскают по частным владельцам, шатаются задолго до торгов по станичным правлениям, принюхиваются, выслеживают, подыскивают позиции, где можно было бы прочнее закрепить концы своей нещадной паутины». В конце концов с победой выходят эти деревенские пауки. Сосредоточив разными нечестными путями в своих руках арендные земли, они получают «широкую возможность к самому беззастенчивому выворачиванию карманов трудовой и нуждающейся в земле деревни... Паук вздергивает цены до головокружительной высоты... Паук все крепче и крепче обхватывает беднягу-труженика цепкими лапами, все туже и туже закручивает вокруг его шеи неисчислимые нити своей паутины».
Таким образом, арендная земля на плоскости целиком «опаутинилась», как говорит Цаголов, а это не могло, не ухудшить самым серьезным образом и без того тяжелое положение горцев плоскостной части Терека вообще, Северной Осетии в частности.
Как известно, в результате заселения земель предгорных и степных районов военно-казачьим элементом, горцы этих районов были основательно стеснены в земельном отношении, и часто также нуждались в аренде. Цаголов подсчитал, что в начале ХХ в. из 159 горских селений Терской области только 56 (35%) имели еще 5-десятинную продовольственную норму, а остальные 103 селения (65%) были малоземельными. Картина в этом отношении в Осетии была следующая: только 16% осетинских селений считались имеющими достаточные земельные наделы, а 84% плоскостных селений ощущали недостаток в земле и выступали «на арендном рынке конкурентами жителей Нагорной полосы». Цаголов справедливо подчеркивал, что не за горами то время, когда «плоскость окончательно вытеснит отсюда Нагорную полосу».
Вот почему второй путь того, как жители гор умудряются существовать, имел для них не менее существенное значение. Раньше, когда еще не было железнодорожных путей сообщения, горцы уходили на заработки в Грузию, Кабарду, а с 90-х г. они стали уезжать во внутренние губернии России, в Закавказье (Баку) и в заокеанские страны (Северная и Южная Америка, Австралия и т. д.).
В этой связи Цаголов выступил в пользу развития горнопромышленного дела, чтобы излишние рабочие руки горского населения могли найти себе применение на месте.
В заключительной части своих очерков Цаголов еще раз обратил внимание на неотложность рассмотрения проблемы устройства избыточной части населения. «Вопрос об устройстве избыточной части населения, - писал он, - является весьма важным для Нагорной полосы; откладывать этот вопрос или решить его в отрицательном смысле значит сознательно толкнуть 200-тысячное население гор на путь самых тяжких и нисколько незаслуженных им испытаний».
Однако «надеждам» Цаголова не суждено было сбыться. Собственно, и он сам иного конца не ожидал, но цели, которые он преследовал опубликованием своей книги, в основном были достигнуты. Книга открыла глаза многим передовым людям Северного Кавказа и России на истинное экономическое положение горцев, особенно Нагорной полосы; она помогла горцам приобрести новых друзей, вооружила их обширным конкретным материалом для борьбы с самодержавием.
Разумеется, книга не лишена и недостатков. Прежде всего следует сказать, что неискушенному читателю может показаться, что от нее веет реформизмом, что Цаголов будто бы верил в возможность того, что царское правительство, Государственная дума и Государственный совет могли положительно решить вопрос о частновладельческих и казенных землях в пользу горцев. Он, конечно, в это не верил, и форму «обращения» к высшим властям выбрал для того, чтобы обойти цензуру и добиться выхода книги.
Говоря об основных недостатках книги, следует указать, что Цаголов неправ, когда общественный строй в горских обществах задолго до их присоединения к России рассматривает как «патриархально-родовую» ступень развития, тогда как в горах задолго до установления связей с Россией возникли и развивались феодальные отношения. Цаголов неправ, когда утверждает, что на Северном Кавказе до татаро-монголов земельная собственность повсеместно имела коллективный характер. Известно, что среди аланской знати, например, были крупные феодалы, которые владели «землей и людьми». Имеются неверные положения и в вопросе о том, как и когда происходило заселение Нагорной полосы. По прочтении книги остается впечатление, будто до татаро-монголов территория Нагорной полосы не была заселена человеком, а между тем следы человека встречаются здесь в первобытное время. Цаголов неправ, когда делит крестьянство на пять категорий вместо трех, как это делал В. И. Ленин. В книге имеются еще и некоторые другие неправильные взгляды народнического характера.
Разумеется, об этих недостатках мы говорим не для того, чтобы поставить их в вину Цаголову. Дело в том, что эти недостатки были свойственны литературе, в том числе и исторической, которой он пользовался при написании своего труда.
Как известно, разработанной истории народов Северного Кавказа тогда еще не было. Что же касается некоторых очерков и статей по истории отдельных народов, они подчас были незрелыми и в научном отношении стояли на низком уровне. Отсюда и недостатки в книге Цаголова и других местных авторов.
На этом мы в основном заканчиваем анализ публицистической деятельности Г. М. Цаголова. В целях ее полноты по дооктябрьскому периоду сказанное дополним небольшим обзором его дальнейшей общественно-публицистической деятельности.
Накануне первой мировой войны и в ходе ее Цаголов выступил с серией статей по вопросам экономического и культурного состояния горцев. Февральскую буржуазно- демократическую революцию, которая свергла ненавистное самодержавие, он встретил с восторгом. В этот период перо его становится еще более острым. В течение 1917 года в газете «Горская жизнь» он выступает с серией статей по злободневным вопросам: критикует антинародную политику Временного правительства и призывает бороться за интересы «обездоленного люда»; разоблачает меньшевиков и эсеров (Скрынников, Гамалеев и др.), которые, как он писал, «зарылись в мертвую, бестолковую и бесполезную канцелярщину»; бичует виновников тяжелого продовольственного дела в крае; критикует газету «Горская жизнь» за то, что на ее страницах не освещается жизнь деревни и призывает интеллигенцию присылать материал об этом; ратует за издание литературы на родном, осетинском языке; выступает против растущей контрреволюции, буржуазных и мелкобуржуазных партий, подчеркивая, что горские народы были и будут на стороне революционной России. «Седой Кавказ давно протянул свою верную руку российской демократии. Он с нею и за нее», — писал он; разоблачает Корнилова как «предателя по призванию» и т. д.
Перечень этих и ряда других вопросов говорит о разносторонности интересов Цаголова, о том, что статьи этого периода представляют несомненный интерес для изучения политической, классовой, хозяйственной и культурной обстановки в крае после Февральской революции.
Но вместе с тем надо сказать и о том, что политические заблуждения Цаголова наиболее выпукло сказались именно в этот период. Он не понял борьбы большевиков за дальнейшее развитие революции, за переход от революции буржуазной к революции социалистической. За это его подвергали критике организаторы партии «Кермен», в частности, Д. Гибизов, в газете «Терек». Цаголов на эту критику ответил статьей под названием «Ответ туземцу из «Терека», помещенной в газете «Горская жизнь» 6 октября 1917 года. В этой полемической статье Цаголов еще раз подтвердил, что он не понял новой исторической обстановки, не освободился от некоторых заблуждений народническо-анархического характера.
Это сказалось прежде всего в том, что он в первое время защищал позиции «Союза горцев» («Горского союза»), являвшегося в основе своей буржуазно-националистической организацией. Цаголов даже пытался доказать, что «Горский союз» не представляет из себя политической партии с определенной... программой», а его орган - газету «Горская жизнь» — считал беспартийной газетой.
И даже больше, Цаголов считал задачи этого Союза и его орган «прогрессивными» только потому, что на страницах «Горской жизни» «могли писать и в действительности пишут и с.-д., и с.-р., и кадеты, и просто демократы. Не могут писать только монархисты и человеконенавистники всех видов и наименований».
В свое оправдание Цаголов заявлял, что он и сам беспартийный (он действительно никогда ни к какой партии не примыкал), но это ничего не меняло в его заблуждениях.
Все дело было в том, что Цаголов не сразу понял, что критика большевиков и керменистов в его адрес преследовала цель оторвать его и других демократических деятелей от «Союза горцев» и его органа.
Нельзя сказать, что Цаголов во всем был согласен с «Союзом горцев», наоборот, он часто говорил о «противоречиях в союзе», «что не во всем, даже в ЦК, есть полное согласие», что «спелись пока в немногом», что «возможны расхождения и не только в мелочах» и т. д. Чем дальше, тем для Цаголова становилось яснее, что «Союз горцев» не то, что нужно трудящимся горцам, и он в конце концов покидает его орган — газету «Горская жизнь». Вместе с ним покинули редакцию газеты писатели Ц. Гадиев, Н. Гатуев, Д. Короев, Б. Туганов, художник М. Туганов, общественные деятели и учителя А. Кануков, Г. Кесаев, Х. Уруймагов, А. Цаголов, М. Кундухов, С. Газданова и др.
Все они, как и Цаголов, встали, одни раньше, другие позже, на платформу Октябрьской революции и Советской власти.
После гражданской войны Цаголов в ряде своих стихотворений воспел Октябрь, выражал свою радость по поводу бурного роста социалистического строительства и успехов культурной революции.
Из всего изложенного следует заключить, что при изучении творческого наследия Цаголова, как и других демократических деятелей прошлого, необходимо уметь отделять преходящие, мелкобуржуазные наслоения, ошибочные положения от того прогрессивного и демократического, которое является преобладающим, наиболее существенным в творчестве деятелей дооктябрьского периода.
См.: М. С. Тотоев. Очерки истории культуры и общественной мысли в Северной Осетии в начале XX в. (1903–1917 гг.). 1968 г.
