Начавшаяся еще в 1922 году ликвидация неграмотности и малограмотности в 1923 году не получила должного развития: «е хватало ликвидаторов неграмотности, не было необходимых пособий, не доставало средств.
Ликвидация неграмотности проводилась, в первую очередь, среди организованного населения: членов сельских советов, членов профсоюзов, комсомольцев, делегаток и т. д. Занятия проводились в клубах, в школах, а иногда и на дому у кого-либо из неграмотных.
В 1923 году были проведены курсы учителей-ликвидаторов неграмотности. Были изданы два букваря на осетинском языке: один на иронском, другой на
дигорском диалекте. Однако ликвидация неграмотности не стала еще массовой.
В том же году среди сельской осетинской молодежи началась практика подготовки к поступлению в техникумы, рабфаки и даже в ВУЗ-ы в индивидуальном порядке и группами в 3-5 человек у частных репетиторов. В последующие 2-3 года такая практика получила еще большее развитие.
Одной из самых больших ошибок, допущенных в 1923 г., нужно считать перевод осетинского алфавита с русской на латинскую основу, так как этим создавались искусственно дополнительные трудности в обучении детей, в печатании учебников, книг, газет и журналов на осетинском языке. Ослаблялась связь осетинской культуры с русской культурой, под благотворным влиянием которой она начала и продолжает наиболее яркий период своего прогрессивного развития.
Большим недостатком в области народного образования было отсутствие должного внимания к вопросам коренизации осетинской начальной школы: изучению осетинского языка, преподаванию на осетинском языке и созданию национальных учебников.
Недостаточно было продумано открытие в г. Владикавказе большого количества национальных школ: немецкой, татарской, греческой, еврейской, персидской, польской, грузинской, армянской и двух осетинских.
Жизнь показала, что в создании некоторых из этих школ не было особенной необходимости, так как мало было детей, желавших учиться во многих из этих школ. Не случайно значительная часть их прекратила свое существование сравнительно быстро после их открытия (польская, немецкая, персидская, еврейская).
Несмотря на острую нужду местных руководящих органов в грамотных кадрах, не следовало отвлекать на работу в советские, профсоюзные и другие органы почти поголовно всех учителей-коммунистов. Это способствовало ослаблению организованности и профессиональной устойчивости учительских кадров.
В 1923 году и в последующие годы мероприятия Советской власти по строительству новой школы встретили сопротивление мулл в селах с магометанским населением. Поддерживаемые кулаками, они предприняли ряд неудачных попыток организовать свои «школы» при мечетях.
Введшие НЭПа и начало общего подъема народного хозяйства страны создали благоприятные условия для дальнейшей работы по восстановлению школ.
В течение 1924, 1925, 1926 и 1927 гг. решались большие вопросы работы новой советской осетинской общеобразовательной школы. Продолжалось восстановление сети школ, усилилась работа по охвату обучением детей школьного возраста. В новых селах — Ногир, Фарн, Коста, Нарт и других началось строительство школьных зданий.
Систематически увеличивались ассигнования советского государства на нужды народного образования. Улучшилось материальное положение учительства. Наряду с решением сложных вопросов нового содержания и организации учебно-воспитательной работы в школах, преодолевались ошибки и извращения, имевшиеся в этом деле. Так, с большими трудностями утверждалась школа первой ступени, состоявшая из пяти последовательных групп. Еще в 1925/26 учебном году полностью развернувшихся пятилетних школ первой ступени в Северной Осетии было всего 19, а остальные, свыше 40 школ, были с разным количеством групп— от одной до четырех. Это свидетельствовало о больших трудностях организационного периода, которые переживала в то время осетинская советская школа.
Более конкретно были решены в эти годы вопросы коренизации осетинской начальной школы.
В решении этих вопросов большую роль сыграло совещание по вопросам просвещения горских народов Северного Кавказа, проведенное в г. Пятигорске в июле 1923 года и решения Объединенного съезда деятелей народного образования Южной и Северной Осетии в г. Цхинвале в августе 1924 года.
Не свободные от ошибок, эти решения в основном исходили из указания VIII съезда РКП(б) о коренизаиии новой советской национальной школы.
В условиях Северной Осетии коренизация общеобразовательной школы упиралась в целый ряд трудностей. Надо было решить вопрос об едином осетинском литературном языке, накопить опыт обучения детей на осетинском языке, организовать изучение родного языка в школе, создать учебники на родном языке, подготовить учительские кадры, проникнутые идеями коммунизма, способные обучать и воспитывать учащихся на их родном языке.
Опыт старой школы по этим вопросам был ничтожным, особенно по своему содержанию. Слаба была полиграфическая база Северной Осетии. Росли и серьезно мешали трудности, вызванные переводом осетинской письменности с русской на латинскую основу.
После длительной дискуссии было решено, что единый осетинский литературный язык должен строиться и развиваться на-основе цокающего иронского диалекта. Это решение исходило из того, что на иронском диалекте говорит подавляющее большинство осетинского народа, что на нем написаны наиболее значительные произведения осетинской литературы; учитывалось то, что иронский диалект представляет современный период развития осетинского языка. И, наконец, то, что он в силу всех этих обстоятельств - имеет наиболее благоприятные перспективы развития.
Вместе с этим правильно подчеркивалась необходимость широкого использования единым осетинским литературным языком лексических ресурсов дигорского диалекта и говоров осетинского языка. Такое решение вопроса наиболее полно отвечает целям и задачам создания близкого и понятного для всех осетин единого литературного языка.
Языком преподавания в осетинской школе первой ступени был признан — иронский диалект в иронских, дигорский диалект в дигорских школах. Изучение единого осетинского литературного языка в дигорских школах должно было начинаться с третьего класса.
Русский язык вводился с третьего года обучения.
В средней школе языком преподавания должен был быть русский язык.
Введение преподавания на осетинском языке вызвало настойчивые возражения некоторой части учителей и многих родителей-крестьян. Они утверждали, что преподавание на осетинском языке лишает детей возможности овладения русским языком, знание которого до революции было привилегией имущих классов. Были случаи, когда крестьяне-родители приходили в школу и требовали: «учите моего ребенка по-русски, осетинскому языку он сам научится».
См.: Черджиев Х.С. Очерки по истории народного образования в Северной Осетии. 1958 г.
