Демократическое содержание поэзии Георгия Цаголова
Георгий Цаголов в своей поэзии ярко отразил тяжелую участь горской бедноты, ее нищету и беспросветную жизнь. Вечным спутником горской бедноты была нужда, никогда ее не покидавшая. Поэт прожил несколько лет в горах Дигории, поэтому жизнь трудящегося горца ему была хорошо знакома; он непосредственно наблюдал ее; по силе возможности он оказывал и помощь этой бедноте в борьбе против богатой верхушки. Позже в своих «Воспоминаниях» он писал, что в горах он был почти одиноким, не имел нужного круга знакомых, а карман его почти всегда был пустой. Поэтому «я мог только давать советы и писать для бедноты и других притесняемых жалобы по поводу тех или других безобразий, чинимых над ними богачами, священниками и другой подобной публикой... Увидев, что сельские суды состоят из тех же богачей и что эти богачи и здесь ведут верховую езду на бедняках, я стал писать обиженным сельскими судами беднякам жалобы, предупреждая их, чтобы они не говорили об этом никому. Пробовал я перенести свою борьбу и на страницы местной печати, но толку от этого получилось мало».
Помощь, которую он оказывал бедноте, не осталась незамеченной со стороны местных богачей; они не замедлили начать против него организованную травлю.
В своей поэзии он рассказал о чудовищной бедности горцев. Особенно тяжело приходилось вдовам и сиротам. В стихотворении «Рассказ дигорца» поэт рассказывает об одной вдове, которая уже не в силах была переносить свое ужасное бедствие в горах,
Где голод царствует всегда,
Где радости никто не знает,
Где жизнь, клянусь я, никогда
Никто с тоской не покидает.
Все слезы... голод... нищета
От колыбели до могилы...
Будучи не в силах выносить страдания, она решила утопиться. И перед тем, как навсегда с жизнью расстаться, она посылает последнее проклятье миру обмана и лжи, богатства и роскоши, из-за которых беднота обречена на голодную смерть.
О, будь ты проклят, белый свет,
Где жизнь - один лишь ряд страданий,
Где вера мрет в пучине бед,
Где гибнут наши упованья!
Однако поэт осуждал подобный исход борьбы с нищетой, эту линию «наименьшего сопротивления». Он обращался к бедноте, к трудовым массам, чтобы они проснулись от вековой спячки для жизни, для решительной борьбы со своими угнетателями, ибо только на этом пути можно было добиться счастья. В стихотворении «Иналук» Цаголов писал:
Эх, спи, оборванный, голодный!..
Не просыпайся, если сон,
Зовущий к жизни нас свободной,
Ты явью сделать не рожден!
В горах Цаголов особенно присмотрелся к жизни горца-пастуха, жизнь которого была не лучше жизни сироты-вдовы. Он подвергался беспощадной эксплуатации со стороны алдаро-баделят и сельских богачей; от их ярма он никогда не знал отдыха; многие из них гибли под этим ярмом, не увидев ни одного радостного дня в жизни.
Тяжка в горах пастушья доля,
Но злей она была в неволе...
Все - труд, тревог нещадных сеть,
И брань хозяйская, и плеть...
Жилище - темный хлев и ясли,
Постель солома и навоз...
Пастух рождался здесь и рос
И гас, как все холопы гасли...
(«Два пастуха».)
Тяжкой была и доля осетинки-горянки. Она страдала не только от социального гнета. Патриархально-родовые и феодальные пережитки, которые особенно живучи были в горах, низводили ее до положения бесправной рабыни. Цаголов решительно выступал против этих пережитков.
В статье «Она бежала...» он резко осуждал эти пережитки, которые, в числе других причин, мешали женщине-горянке стать общественной силой. В статье он рассказал об одной девушке, красавице Милиане, из Даргавского прихода (дочь К. С.), которую хотели выдать не за того, за кого она хотела, а за другого, нелюбимого ею человека, поэтому она, вопреки воли родителей, бежала с любимым человеком.
Цаголов особенно возмущался тем, что «решившейся на такой шаг горянке нельзя уже ни под каким видом, до могильной плиты, ожидать себе прощения и снисхождения. Ее преследуют постоянно и без всякого сожаления». Оправдывая поступок Милианы, он решительно выступал против давно устарелых предрассудков. Он выражал уверенность, что последует такое «примирение», в котором подобным предрассудкам не будет места, ибо она не совершала преступления, а смело выступила за свои элементарные человеческие права. «Мы надеемся, - заключал он, - что ей никто не скажет с ядовитым упреком: «Ты бежала!» А если кто и скажет, то она, вероятно, смело ответит такому: «Да! Я бежала, но бежала от той патриархальной трясины, которая безжалостно всасывает в себя всякую живую душу и своим тлетворным дыханием умерщвляет священное начало личности... Будем же думать, что свет победит тьму, добро возьмет верх над злом...»
Цаголов, таким образом, ратовал за эмансипацию женщины. Он посвятил молодой осетинке и стихотворение «Невестке-осетинке», в котором глубоко сочувствует ее тяжкой доле, несоразмерной еще с ее детскими годами:
Дитя! Дитя!.. Расцвесть ты не успела,
А уж тебя на горе обрекли...
Погибло все, чего душа хотела,
Исчезло все, куда мечты влекли...
Обвиняя в переносимых горцами страданиях и несчастьях царское самодержавие и местных угнетателей, Цаголов, вместе с тем, констатировал, что и доля русского крестьянства далеко не лучшая. В социально-экономическом и политическом отношении он был также угнетен и бесправен, так же подвергался грабежу со стороны помещиков, кулаков, царских властей, так же стонал под гнетом царизма и капитализма. Эту мысль Цаголов высказал в рецензии на пьесу «Две семьи», в ней им удачно показана картина, посвященная одной «из мрачных сторон нашего захолустного житья-бытья», разоблачал «власть имущих» в бессовестном грабеже и гнете русского крестьянина, он писал: «Вот... достойная троица, деревенская «аристократия», - кабатчик, старшина и писарь, предающая наглому всетоптанию имя того обездоленного существа, страданиям и стонам которого, по-видимому, никогда не будет конца, которого искони безжалостно и безбожно сосут разные общественные пьяницы, над которым всякий встречный и поперечный измывается, как хочет и сколько может и имя которому - русский мужик».
Г. М. Цаголову, как и другим демократическим деятелям его времени, была также чужда национальная ограниченность; он глубоко сочувствовал тяжкой доле трудового люда и других народов. Он ратовал за объединение сил угнетенных масс для совместной борьбы против своих эксплуататоров и угнетателей.
Обличая социально-экономический и политический гнет, от которого стонали горцы, Цаголов в резкой форме выступал и против произвола, царившего в области «свободы» вероисповедания. По этому вопросу он написал обстоятельную статью «Ренегаты ли?» Она цензурой не была пропущена в кавказских газетах. Тогда автор ее послал в «Петербургские Ведомости», где она была напечатана в 1903 г.
В чем заключалась сущность этого произвола? Дело было, конечно, не в обычных проделках и не в обычной эксплуатации духовенством местного населения. В данном случае речь шла о преследовании так называемых «ренегатов», которое во второй половине XIX в. приняло форму прямых издевательств над горцами.
Как известно, осетинское население состояло из христиан и магометан. Каждое духовное лицо наличие магометан в его населенном пункте считало угрозой своему благополучию: что ему скажет вышестоящее духовное начальство, если оно узнает, что в обслуживаемом им населенном пункте или районе имеются магометане-ренегаты? Священник садился писать донос местному полицейскому и духовному начальству - у такого-то дед или отец был христианином, а теперь он изменил христианству, перешел в магометанство, стал «ренегатом». Вслед за этим так называемый ренегат подвергается аресту и издевательствам.
Заслугой Г. Цаголова является также и то, что он в своих публицистических статьях и в поэзии ярко показал глубокий процесс классовой дифференциации и остроту социальных противоречий не только в плоскостной Осетии, но и в ее нагорной полосе.
На основе своих наблюдений он констатировал, что в осетинских обществах «наблюдается страшная хозяйственная дифференциация. С одной стороны, Мы видим буржуазию, сельских богатеев, имеющих иногда довольно солидные средства. С другой - аульную голытьбу, в лучшем случае имеющую одну лошаденку или пару еле-еле двигающих ноги бычков».
Он ярко обнажил необузданный произвол сельской буржуазии и ее стремление к захвату общинных земель. Сельские буржуа самым бесцеремонным образом стали захватывать, с одной стороны, те земли, которые не могли быть использованы хозяевами за отсутствием необходимых хозяйственных сил, т. е. земли бедняцких хозяйств, с другой, земли тех, которые влезли в большие долги в связи с поминками, необходимостью уплаты калыма, срочностью внесения всяких налогов и т. д. Все эти условия благоприятствовали сельской буржуазии обогащаться.
Цаголов указал на одну хищническую сторону сельской буржуазии. Если до этого она прибегала, главным образом, к аренде земель у казачьих верхов и у осетинских алдаро-баделят, то теперь она заметила, что у нее под боком имеются широкие возможности для захвата в собственность общинных земель и по возможности освободиться от необходимости аренды земли у казачества и осетинских феодалов. «Зоркие глаза «богатея», - писал он, - не могли не видеть, что в селениях волею судеб и злого рока из года в год сильно увеличивается количество безлошадных и разной голытьбы, которая не может вовсе или же частью использовать свои наделы. Сердце его почуяло, что здесь открывается широкое поле деятельности, и работа закипела.., в настоящее время, если не большая, то во всяком случае довольно значительная часть надельной земли сосредоточена в руках сельской буржуазии».
Такими же наглыми были богачи нагорной полосы; они также самым беззастенчивым образом давили аульную бедноту. Будучи аульным писарем в Донифарсе, Цаголов не раз был свидетелем того, как местные богачи часто обеспечивали нужные им решения в общественных приговорах. Необходимо было обсудить один существенный вопрос и решение о нем закрепить общественным приговором. В день схода собралось вместо 80 человек 15 человек. И те, главным образом, богатеи. Ясно было, что сход открывать нельзя было, но один из богатых внес предложение начать обсуждение вопросов. Старшина сделал доклад, затем выступили богачи. «Сход» согласен с ним. Затем обращаются к Цаголову, чтобы он оформил приговор, но он отказался писать его, заявив, что на сходе не было достаточного количества голосов и он будет незаконным. Богачи ему заявляют, чтобы он в таком случае вписал недостающих домохозяев в список, причем ему говорят, что у них всегда так делалось. Но Цаголов категорически отказался это делать. Кулаки ему говорят: «Ты - писарь, наемный наш работник, и ты должен выполнить это наше приказание без разговоров». Цаголов не подчинился, и таким образом им не удалось протащить на этот раз свое решение.
«Расслоение деревни носило в горах, благодаря исключительному малоземелью, чрезвычайно острый и возмутительный характер». Здесь в горах он всюду слышал почти то же самое, что во время бесед в землянках с рабочими содового завода, а именно:
- Земли нет...
- Скота нет...
- Денег нет...
По адресу алдаро-баделят, скотоводов, кулаков, ростовщиков, торговцев горцы в один голос говорили:
- Пьют кровь...
- Ездят на нас верхом...
- Голодаем...
- Холодаем...
- Оборвались...
- Вымираем...
- Нас едят судьи...
- Нас ест все начальство.
- Нас едят дедовские обычаи!
- Нас ест духовенство!
Эти образные картины, которые дает Цаголов, исчерпывающе рисуют безысходное горе горской бедноты; они нашли свое яркое выражение и в поэзии. В своих стихотворениях он клеймил высокомерье, чванство и паразитизм алдарю-баделят, грубость, мерзость и хищничество сельских богатеев, бесчестье и продажность сельских старшин, самодурство, карьеризм и произвол начальников, бессовестный эгоизм и мошенничество ростовщиков и торговцев. Они были пауками на теле народном, и он не жалел ни остроты ума, ни энергии для их беспощадного разоблачения. В стихотворении «На нихасе» поэт говорит о старом Гуго, который на нихасе, против обычного, сильно затосковал, задумался, приуныл. Поэту его тоска непонятна, таким он никогда не видел его, и он, участливо спрашивая его, говорит:
Старшина ли плутоватый
На тебя донос послал?
Или зверь-кулак богатый
Все добро твое отнял?
Иль начальник, недовольный
Тем, что вздумал ты мечтать
О земле и воле-вольной,
Приказал тебя сослать?
В этих строках Цаголов остро и язвительно разоблачает те главные, враждебные народным массам силы, которые непосредственно грабили, эксплуатировали и надругивались над ними. Кто они? Это, во-первых, местный «народоправитель», начальник участка, который в любое время может сослать каждого, который позволяет себе мечтать о земле и воле вольной»; во-вторых, это «зверь-кулак богатый», который отнимает у бедняков все добро; в-третьих, это сельский старшина «плутоватый», который на каждого недовольного пишет донос местному начальству.
Тип кулака 80-90-х гг. Цаголовым ярко показан в стихотворении «Темболат». Темболат на горе и страданиях деревенской бедноты нажил большой капитал и стал действительно «вершителем» судеб сельского населения. В этом стихотворении Цаголов глубоко показал остроту процесса классовой дифференциации в осетинской деревне под влиянием развития капитализма. В самом начале кулак Темболат самодовольно заявляет о себе:
Кто не знает Темболата?
Я - богач из богачей,
Муж совета, кладезь света,
Слава родины моей.
Далее устами самого кулака Темболата поэт раскрывает его действительный облик как «мироеда», «паука».
У него в ауле - «хапуна», «зверя», лавка, а в шкатулках много добра.
Сундук заветный...
Векселями весь набит...
Сколько власти, сколько горя
Тот сундук в себе таит!
Захочу - и вмиг застонет
Весь огромный наш аул...
Цаголов ярко показал, что кулак, в лице которого царская администрация нашла надежную опору в селе, является лютым врагом сельской бедноты. Пользуясь своим капиталом и поддержкой администрации, Темболат гордо заявлял, что в селении он полный властелин:
Старшину ли выбирают, -
Мой проходит кандидат,
Дело ль важное решают -
Все решает Темболат.
Поэт говорит, что кулак ожился с царской администрацией, угодничает перед ней, готов пойти на любую подлость, на предательство, лишь бы заслужить улыбку, внимание, сочувствие со стороны начальства.
Но Цаголов не только констатировал факты, не только созерцал жизнь, не только бичевал пороки и язвы общественной жизни и их конкретных носителей. Нет. Он звал к борьбе, к борьбе беспощадной и непримиримой против угнетателей, против господствующих классов, из-за алчности которых страдали миллионы бедного люда. Он подчеркивал, что угнетенные массы только в непримиримой борьбе против своих угнетателей обретут себе свободу, равенство, счастье.
Поэт обращался к старому Гуго («На нихасе») с призывом оставить свои печальные думы, взять свой фандыр и воодушевить приунывший народ духом борьбы, духом славных нартов и именем легендарного героя Чермена, погибшего в борьбе с алдарами.
Спой нихасу, спой народу,
Как Чермен когда-то жил,
Как за землю и свободу
Он боролся, полный сил.
Призывом к смелой борьбе проникнуто стихотворение Цаголова «Певец Кудайнат». Свои затаенные мысли поэт вложил в уста старого, прославленного в народе певца Кудайната. По своему патриотическому и революционному духу данное стихотворение Цаголова наиболее отчетливо характеризует его как борца-демократа дооктябрьского периода.
Кудайнат своей песней вносил в сознание своих слушателей идею борьбы с врагами, ибо свобода и счастье сами не придут, их надо завоевать силой. От капиталистического мира, мира паразитизма, пошлости, бессердечности нечего ждать справедливости. Трудящиеся только на путях революционной борьбы могут осуществить свои мечты, - вот та основная идея, которой пронизано стихотворение Цаголова «Певец Кудайнат».
Устами своего певца поэт призывал:
Не ждите ж правды здесь!..
С своих высот лазурных
Сюда на землю к нам не спустится она.
Берите силой все!.. И дней не бойтесь бурных!..
Над счастьем сила здесь господствует одна...
О, прогреми ж, певец, могучее проклятье!
Рази врагов ты песней боевой
За край поруганный, за кровь, за слезы братьев,
И всех обиженных зови в нещадный бой!
Цаголов свое стихотворение закончил набатным призывом к трудящимся - взяться за оружие, восстать против своих угнетателей. Смысл этого призыва: «Победа или смерть!» Это вдохновение поэта было результатом влияния искр надвигавшейся революции, которая вскоре разразилась. Бурные революционные события первой русской революции и в Осетии нашли свое яркое отражение в вооруженной борьбе осетинского народа против самодержавия и местных феодалов.
Этот же призыв звучит в конце стихотворения. Певец Кудайнат, закончив петь о заветах предков, призывает быть верными славным заветам своих предков. И вот поэт устами Кудайната гневно восклицал:
К борьбе зову тебя!..
Живи одной лишь местью!..
Добудь ты все себе!..
Добудь иль... погибай!..
Давайте ж меч скорей!..
Скорее в бой за мною!..
Вперед, друзья, вперед!..
Проклятье, смерть врагу!
Ту же жгучую ненависть и жажду борьбы эксплуатируемых против своих угнетателей, алдаро-баделят, выразил он в стихотворении «Два пастуха». Поэт в нем также говорит, что «нужна борьба», что только это «к счастью дает дорогу».
Цаголов в общественном движении Осетии в 90-х гг. и в начале ХХ в. сыграл значительную роль как прогрессивный писатель демократического направления, как публицист и общественный деятель левого направления.
Г. Цаголов, как горячий защитник интересов осетинской бедноты от алдаро-баделятского И кулацкого засилья и колонизаторской политики царизма, являлся Одним из видных представителей демократической интеллигенции Осетии рассматриваемого периода. Своей обличительной публицистикой и революционной поэзией он оказал известное влияние на рост осетинской прогрессивной общественной мысли, на подъем общественного самосознания осетинского народа в донационального октябрьскую пору.
Являясь непримиримым врагом самодержавия и вообще эксплуататорского строя, Цаголов в своих статьях и стихах по силе возможности проводил, правда, без ясной политической программы, идею революционной борьбы, как единственного пути освобождения трудящихся от эксплуатации, бесправия и национального унижения.
Цаголов так же, как и другие представители передовой осетинской интеллигенции, ратовал за сближение своего народа с передовой русской культурой, на идеях которой он сформировался. К гениальным и выдающимся деятелям русской культуры и общественной мысли он относился с глубоким уважением. Только на этом пути он видел широкие перспективы развития своего народа на путях просвещения и духовного раскрепощения. Борьбу осетинского народа против своих угнетателей он рассматривал в неразрывной связи с могучей освободительной борьбой русского народа, его передовых революционных борцов против самодержавия, против буржуазно-помещичьего строя.
Но по своему мировоззрению, по своим общественно-политическим взглядам он не стал на марксистские позиции, не имел последовательного революционно-демократического мировоззрения; он не смог расстаться с рядом мелкобуржуазных иллюзий и ошибок народническо-анархического характера. Хотя он писал, что в 90-х гг. «налег на марксистскую литературу», но исторической роли рабочего класса как авангарда, гегемона революции он не понял; он его рассматривал наравне со всей страждущей, обнищавшей, обездоленной массой, не выделяя его как самую революционную силу современного общества. Таким образом, он не смог воспринять марксизм и связаться с революционным движением рабочего класса. Далее, в 90-х гг. ХІХ в. он еще идеализировал в народническом духе сельскую общину. Он видел ее разложение, говорил о глубокой классовой дифференциации, о засилье кулака, но вместе с тем он мечтал еще о спасении общины, считал ее оплотом против всех социальных треволнений и неурядиц. Являясь горячим защитником интересов горской бедноты, он не понял глубоких социально-классовых И общественно-политических основ, объединявших бедноту в ее революционной борьбе. Он слишком преувеличил обыденные мелочные бытовые споры и дрязги между бедняками в аулах, поэтому делал несправедливый вывод, когда писал о них: «сознания того, что они отношении в имущественном братья, среди них не было. Они кусали друг друга с ожесточением, как кусаются голодные». Здесь, видимо, сказался еще старый груз влияния на него анархистских идей, от которых, как видно, до конца полностью не освободился.
Кроме того, в его поэтических произведениях 90-х гг., а также и начала ХХ в. иногда звучат нотки пессимизма, колебания, бесперспективности. Характер его бурного протеста против существующего строя отчасти был обусловлен тем, что он во многом был еще в плену мелкобуржуазной идеологии, в силу которой он не поднялся до понимания значения классовой борьбы пролетариата, его роли как ведущей силы общественного развития и как создателя нового социалистического общества.
Однако, несмотря на указанные мелкобуржуазные иллюзии и ошибки, Цаголов верно служил интересам угнетенных масс, творчество его шло в одном русле с эстетикой революционной демократии. За все время своей литературно-публицистической и общественной деятельности он высоко держал честь борца за народные интересы.
См.: М.С. Тотоев. Очерки истории культуры и общественной мысли в Северной Осетии в пореформенный период. 1957 г.
