Упоминания осетинских селений в русских документах ХVІ - начала XVII века
Русско-осетинские взаимоотношения в XVIII веке изучены сегодня относительно полно, чего нельзя сказать о более раннем периоде знакомства двух народов. И если взаимосвязи алан с Древней Русью и некоторые эпизоды ХІІІI-XIV веков уже привлекли внимание, то важнейшие события, начало которых ознаменовало в середине XVI века установление прямых, тесных и постоянно прогрессирующих взаимосвязей Руси и Кавказа, остаются незаслуженно в тени. Поэтому и выглядят странными непропорциональная бедность и фрагментарность сведений об осетинах и Осетии XVI-XVII веков, представленных, например, в обобщающей и исключительно ценной книге Е. Н. Кушевой. В ней отмечены лишь письменные свидетельства о Феодальных осетино-картлийских связях второй половины ХVІІ века, известие русских послов о встрече с осетинами-дигорцами в 1651 году и сообщение 1604 года о «горских людях, словут осинцы, всего человек их 200», которые проявляли высокую военно-политическую активность в Дарьяльском ущелье.
Эта весьма скромная информация традиционно считается «наиболее ранними известиями» об осетинах и Осетии, отложившихся в русских источниках той поры.
Но реально ли это? Могло ли быть так, что народ, обитавший вдоль важнейшей путевой артерии - Дарьяльского прохода, в непосредственном соседстве и общении с другими кавказскими народами, ставшими постоянными партнерами Руси с середины ХVІ века, оставался практически вне поля зрения составителей многочисленных документов? Чем объяснить, что, якобы, знакомство русских с осетинами задерживается на полвека по сравнению с кабардинцами, чеченцами, ингушами, кумыками и другими их северокавказскими соседями? Или этот мнимый факт есть следствие недостаточного внимания специалистов к наличному фонду источников, результат поверхностного их анализа с позиций выявления тех бесспорных этнических имен (скажем, те же «осинцы»-осетины), которые очевидно, сопоставляются с конкретными народами Кавказа?
Попытаемся ответить на поставленные вопросы, обратившись к некоторым (до сих пор не привлекавшим должного интереса историков) письменным свидетельствам русских источников.
В числе дополнений (вставок) в «Никоновскую летопись», имеется довольно подробный рассказ о пребывании на Северном. Кавказе крупного русского военного отряда («стрельцов 500 человек да пять атаманов казачьих и казаки, а казаков с ними 500 человек») под началом воеводы Г. С. Плещеева. В сентябре 1562 года русский царь Иван IV послал Плещеева «посольством» в «Черкасы Пятигорские (то есть Кабарду) к Темрюку-князю Айдаровичу (то есть главному кабардинскому князю Темрюку Идаровичу, принявшему в 1557 году подданство России. - Авт.)» Цель отряда была сформулирована так: «Жити у Темгрюка и слушати его во всем и от всех его недругов беречи и в войну ходити с его людьми вместе, куды Темгрюк-князь учнет посылати».
Выполняя этот «государев наказ», в октябре 1563 года отряд Плещеева принял участие в большом походе с целью помочь Темрюку укрепить свою власть над некоторыми мятежными вассалами и разведать боем дорогу в Грузию.
Летопись сообщает о разыгравшихся событиях: «И Темгрюк со государьскими людьми недругам своим недружбу довел и свою волю их привел, а воевал Шепшуковы улусы, да воевал Татцкие земли близ. Скиньских городков, и взяли три городки: город Мохань, город Енгирь, город Каван ...А те городки Шепшуковы-княжие, и люди тех городков побили челом Темгрюку-князю, и дань Темгрюк-князь на них положил».
Социально-политический комментарий этих летописных данных не сложен. В них отражены феодальные междоусобицы и соперничество кабардинских князей, в которые поневоле вовлекались и иноплеменные вассалы адыгских владельцев, а затем - и русская администрация в бассейне Терека, поддерживавшая союзников и новых поданных России". Но более трудным оказалось определение конкретного района действий в октябре 1563 года.
Л. И. Лавров попытался связать названные и сразу следующие за ними события, отраженные в летописи, с Верхним Прикубаньем, но эта версия не получила признания: русские войска в то время так далеко вглубь Кавказа не заходили. В коллективных комментариях к публикации этого источника в 1957 году было сказано: «Определить местонахождение «Татцкой земли» и «Скиньских городков»... не удается». Спустя время, Е. Н. Кушева, высказав некоторые полезные соображения, по существу вопроса, особо оговорила, что приведенные известия «заслуживают специального комментария кавказоведов для определения упомянутых в нем топографических и племенных названий».
Попробуем выполнить это справедливое пожелание. Сегодня достоверно известно, что «Шепшуковы улусы» - владения сильного кабардинского князя Пшеапшоко Кайтукова (соперника Темрюка по влиятельности в Кабарде), расположенные в Большой Кабарде, то есть к западу от Терека по его течению, между выходом из предгорий и впадением в него слева реки Малки. Бесспорно и то, что центр владений Темрюка Идарова находился в Малой Кабарде, простираясь до района Эльхотовских ворот (местности Татартуп - Верхний Джулат). Надо полагать, что «Татцкие земли близ Скиньских городков» - это территория где-то по соседству с обоими названными феодальными владениями, за обладание которой ведется борьба между Пшеапшоко и его усиливающимся феодальным сюзереном Темрюком Идаровым.
Е. Н. Кушева предположила, что «здесь шла борьба за соединение с Кабардой «татской», т. е. не кабардинской, подчиненной кабардинским князьям землей". Если пытаться понять смысл звучания племенного названия «таты», то следует, очевидно, учитывать, что осетины, как и сами исторические таты Северного Азербайджана (и, кстати сказать, горские евреи, живущие на Северном Кавказе и часто именуемые «татами») все суть ираноязычные пароды. Можно вспомнить и популярное осетинское предание (недавно вновь проанализированное Б. А. Калоевым), согласно которому обитатели Куртатинского общества (заметим тут, что и наименовании его звучит, как будто бы, компонент «тат») произошли якобы от курда - пришельца из Закавказья. А курды - тоже ираноязычны!
В свете сказанного резонно предположить, что в названии «Татцкие земли» отразилось не совсем четкое, но реальное понимание русским источником коренного языкового отличия ее обитателей от кабардинцев и принадлежности к иранскому пласту на Кавказе, знакомому Руси пока более всего через посредство татов Прикаспия.
Разумеется, такой ход рассуждений весьма гипотетичен. Но он, однако, позволяет скоцентрировать интерес к Осетии и осетинам и искать дополнительные сведения в цитированном летописном фрагменте.
С известной долей вероятности можно предложить, в частности, толкование данному в летописи уточнению месторасположения «Татцких земель» («...близ Скиньских городков»). Оно представляется нам производным (вернее - искаженным) от названия «Лескенские». Река Лескен (левый приток Терека примерно в 20 км к северо-западу от Эльхотовых ворот, в пограничной зоне между современными Северо-Осетинской и Кабардино-Балкарской АССР) имеет на своих берегах несколько одноименных селений (Верхний Лескен, Лескены 1-й и 2-ой, Старый Лескен и т. д.). По крайней мере часть из них возникла в давнее время, а для самого названия Лескен специалисты по адыгской топонимии уверенно устанавливают ираноязычную основу. Вполне возможно, что «Скиньские городки» (селения по реке Лескен) являются важным ориентиром, вблизи которого и располагалась «Татцкая земля», а в ней - три городка, взятые кабардино-русским войском в октябре 1563 года (Мохань, Енгирь, Каван).
Е. Н. Кушева заметила вскользь, что название одного из них - Каван - «направляет внимание на известный осетинский аул Кобань в ущелье Гизельдона с его башнями и замками». Однако прямое сопоставление городка Каван XVI века с тагаурским селением Кобань, лежащим в глубине гор и достаточно удаленным от основной арены кабардинских междоусобиц на равнине, представляется нам неправомерным. Другое дело, что сам термин «Каван», несомненно, осетинский. Кав-ан» значит - из ворот, стоящий в воротах. Воротами в старину часто назывались проходы в горах, ущелья. Естественно, что сохранившийся до сего дня аул Кобань был отнюдь не единственным в прошлом селением, название которого могло отвечать признаку расположения в «воротах» - ущелье. Можно предполагать даже, что имя «Каван» в конкретной ситуации могло быть свойственно какому-то укрепленному осетинскому поселению («городку») в северных отрогах предгорий, у выхода на равнину, которой владели кабардинские князья.
Мы имеем возможность сегодня подкрепить наши выкладки тем, что царский офицер Штедер, объездивший в начале 1781 года значительную часть земель в бассейне Терека, упоминает некое селение Кобан (Кобантыкау) как раз на правом берегу реки Лескен, в 8 верстах от входа в Дигорское ущелье, выше Старого Лескена. Знал его, как оказывается, и Ю. Клапрот, называя «пограничным с запада дигорским населенным пунктом». Название этого старинного осетинского селения отразилось в народных преданиях Кабарды, что верно отметил Дж. Коков.
Таким образом, появляются неплохие основания считать «город Каван» 1563 года осетинским селением в зоне выхода реки Лескен на равнину.
Название «Мохань» представляется нам также осетинским, только несколько искаженным в иноязычном восприятии и русской записи. «Махон» - по-осетински «наш». Вполне закономерно такое наименование пункта, расположенного не в глубине осетинских земель, а на границе с районами, контролируемыми или заселенными другими народами. А это применительно к осетинам XVI века - скорее всего при выходе на равнину.
В названии «Енгирь» мы вновь усматриваем осетинскую основу: в дигорском диалекте осетинского языка «ӕнгеран» «угроза», «грозить». Подобное «пугающее» название весьма логично, и особенно для «города», построенного в той же пограничной зоне.
Остается добавить, что если «Енгирь» и впрямь искаженная запись дигорского топонима, то вышеизложенные соображения получают дополнительное косвенное обоснование: река и селения Лескен («Скиньские городки»), вблизи которых располагались три городка «Татцкие земли», действительно находятся в районе стыка осетинских, (дигорских), балкарских и кабардинских земель.
Таким образом, наш комментарий позволяет считать, что в дополнениях (вставках) в «Никоновскую летопись», касающихся событий 1563 года, отразилось знакомство русских участников с лесистыми предгорьями Северной Осетии и их осетинскими обитателями, страдавшими от междоусобиц кабардинских феодалов.
Не сомневаемся, что пристальное прочтение давно уже известных других источников по русско-кавказским взаимоотношениям в ХVI-XVII веках даст и иные основания для схожих размышлений.
Так, например, в подробной документации московского посольства в Грузии в 1604-1605 годах (где и всплыли, кстати сведения об «осинцах» в Дарьяле) упоминается некий «Березов кабак», «Березуев кабак», находящийся на самой северной границе «Сонской земли» (в данном случае - владений эристава Арагвского, который был вассалом грузинского царя). В этом «кабаке» - (селении) живут подданные Грузии, ревностно помогающие нормальному осуществлению русско-грузинских дружественных связей и страдающие от авантюристической политики кабардинских князей.
Важно подчеркнуть, что документация многочисленных предшествовавших дипломатических миссий через Кавказ не знает «Березова кабака». Появление его тут - между «Ларсовым кабаком» (селение Ларс) и «Черебижевым кабаком» (селение Гвилети в округе современного Казбеги) - одновременно с появлением на исторической арене Дарьяльского ущелья упомянутых выше «осинцев» (осетин), позволяет сопоставить эти два факта. И тут примечательно, что из всех иных кавказских языков лишь осетинский язык позволяет предложить ясное толкование названия, воспринимаемого русскими людьми как «Березово», «Березуево». Ведь «барз» - «бӕрза» по-осетински береза. Поселок осетин, возникший на порубежье Грузинского царства - вне зоны распространения прямой власти давних и жестоких врагов - кабардинских феодалов, мог получить это название, отвечающее, между прочим, и природным условиям высокогорья Центрального Кавказа.
Наши соображения о первых упоминаниях осетинских селений в русских источниках, вероятно, не бесспорны. Но они позволяют наметить один из возможных путей преодоления противоестественной ситуаций - отсутствия сведений об осетинах и Осетии в русских документах второй половины XVI - начала ХѴІІ века на фоне вполне приличной осведомленности об их соседях, исторических партнерах и вообще округе Дарьяльского прохода.
См.: История, этнография и культура народов Северного Кавказа (Межвузовский сборник статей). 1981 г.
