Хетагуров К.Л.
Воспоминания М.К. Гарданова. Часть 1.
Къоста Леванович Хетагуров – Народный поэт Осетии (1859 г. 5 н. умер 1906 г. 1 апреля). 1921 год.
Къоста Хетагуров, именитый народный поэт Осетии, воспевал в своих произведениях горе родного ему Кавказа вообще и в частности горе осетинского народа. Потому симпатии горцев Кавказа всегда были на его стороне. Он кость от костей и плоть от плоти порабощённых русским царизмом племён Кавказа.
В своих литературных произведениях Къоста воспевал главным образом бедноту, обездоленных горемык – горянок и их детей. Вот почему низы осетинского народа так жадно воспринимали его произведения, но за то русские наймиты, осетинские вновь испечённые алдары и дворяне презирали его. Къоста от души презирал этот последний класс, - т/о Къоста является ярым врагом всего прогнившего и коварного империализма и другом осетинской деревенской бедноты. Къоста считал класс феодалов - предателями Осетии, пылал к ним ярой ненавистью народного поэта, поэта деревенской голытьбы.
Лично я питал к К.Л. Хетагурову непреодолимую и неиссякаемую любовь и уважение, которые переходили во мне подчас к его обоготворению.
Еще в 90ых годах, когда я еще был учеником Ардонского Александровского осетинского духовного училища, я решился познакомиться с ним и начать дело К.Л. Хетагурова – освобождение осетинского народа из-под ярма русского царизма – империализма и колониального гнёта. Но условия воспитанника – пансионера закрытого учебного заведения не позволяли мне иметь с ним открытой связи в закрытом учебном заведении. Къоста считался нелегальным человеком, врагом русского царя, его самодержавного отечества и веры казённой церкви.
Но вот наступил момент приведения в исполнение моего заветного (желания) тяготения к Къоста. Было это осенью 1892 года. Первого октября этого года, в день нашего школьного храмового праздника Покрова, я получил 3х-днвный отпуск в г. Владикавказ, где тогда проживал Къоста. В город я отправился через Архонскую станицу пешком. Мне тогда было 20-21 год.
2го октября (по старому стилю) я с помощью поэта Цаголова Г.М. разыскал квартиру Къоста (точного адреса я не помню, но, кажется, тогда он жил на Ардонской или Тифлисской улице). Я постучался к нему. Вышла ко мне пожилая женщина, которая сказала мне, что Къоста дома бывает в 9 ч. Утра или в 15 часов дня. С чувством глубоко благоговения я ждал наступления урочного времени.
Ровно в 15 часов дня 2го октября 1892 года я у крыльца К.Л. Хетагурова, постучался к нему. Через минуту двери из-под квартиры Къоста открылись и в коридоре показалась стройная фигура мужчины, которой был 30 лет с виду, в полном расцвете духовной и физической силы. Он подошёл к дверям и спросил меня о том, кого мне надо. Я ответил робко незнакомцу, что ищу Къоста, хочу увидеть его.
Къоста сразу понял меня и пригласил меня к себе в квартиру, на беседу. Я обрадовался и пошёл в след за ним.
Передо мной шёл Къоста, слегка прихрамывая[i], за ним – я. Первые двери, обращённые к югу, у парадного входа налево были двери Къоста. Мы вошли через эти двери в художественную мастерскую Къоста. Я остался временно там, а Къоста вышел. В этой комнате у стен стояло несколько картин духовного содержания; тут же у дверей на полотне подросток – горец мальчик молотом разбивает каменья в щебень. Он наг и бледен. Едва прикрытое тело местами покрыто язвами. Этот несчастный горец привлёк моё внимание целиком и полностью. Я с поникшей головой стоял у этой картины.
Вскоре вернулся в мастерскую и Къоста, которого под влиянием переживаемого момента почти позабыл. Незнакомец предлагает мне следовать за ним в следующую комнату.
Мы вошли в небольшую комнату с 2мя окнами, обращёнными к Западу, на улицу. Незнакомец предложил мне стул у овального стола, крытого разноцветным и тонким персидским ковром-скатертью, а сам незнакомец занял место против меня на тахте-кушетке, убранной коврами по его восточному вкусу, и обращается ко мне:
- Вот, это я Къоста!
Я отрекомендовался учеником Ардонского осетинского Духовного училища М.К. Гардановым и замолк. Вместо ответа я превратился в зрение и смотрю на Къоста.
Къоста плотный, мускулистый человек среднего роста, крепкого телосложения (мæрздухъ лæг). Отличительной чертой лица Къоста в то время были высокий прямой лоб, большие, выпуклые, чёрные, выразительные и умные глаза. Над ними чёрные, красиво раскинутые брови, напоминавшие во многом крылья деревенской ласточки. Орлиные глаза Къоста изящно прикрывались длинными, доходящими почти до скул чёрными ресницами.
Лицу Къоста особо красивый тон придавали чёрные, длинные усы с подстриженной бородой и лёгкий румянец на щеках. Словом, Къоста в то время, по виду лица был бравый тип красавца – мужчины кавказца.
Одевался он просто: а) в городах он носил всегда сезонную рубашку-блузу, лёгкое пальто; в сёлах- черкеску, бурку, башлык и шапку, а иногда холщовую рубашку-толстовку с нашивками.
В обращениях, особенно со мною, он был в высшей степени вежлив. Он чарующе действовал на мою психику и, думаю, на психику человека, который соприкасался с ним. Есть люди, присутствие которых вдохновляет, обновляет, вызывает на творческую жизнь и труды.
Я покраснел, встал, хотел было просить извинения за то, что сел с ним за один стол, но Къоста снова усадил меня, говоря, - сидите, не волнуйтесь и расскажите мне, зачем Вы пришли ко мне и что Вам нужно…
Вот к таким вдохновителям относился Къоста.
При каждой встрече с ним, я получал от него что-то новое, живое, животворящее, воодушевляющее. С Къоста смело можно было идти в огонь и в море. Такое чарующее действие он имел на своих близких по убеждениям. Но за то он был, если можно так выразиться, холодным, суровым, нелюдимым, непримиримым врагом алдарам, дерзким по отношению к власть имущим, к верхушке осетинского дворянства и так называемого «алдарства». Он бичевал их, зло насмехался в своих сатирах, полных юмора и иронии.
Если Къоста расспрашивал деревенских посетителей о нуждах деревни, то только в разрезе простых горцев, о крестьянах, о их нуждах и с презрением выслушивал появления нарождающихся классов военных, духовенства, купцов (кулачества), считал последних предателями Родины. (Вот почему К.Л. Хетагуров держал тесную связь с горской деревенской беднотой и чуждался военных, духовенства, кулачества Осетии).
Во время беседы он всегда был серьёзен. Только он зло усмехался или иронически улыбался, когда он замечал по ходу беседы, что его собеседник подделывается под маску, лукавит, говорит не о том, что думает сам лично и народ осетинский, а лжемудрствует лукаво. Так он думал всегда о Баеве Гаппо, который преобразования Осетии видел в земствах, и о Тибилове, который стоял против женского образования в Сев. Осетии.
Среди осетин горцев он был всегда весел, пел, ел, был разговорчив, шутлив и хохотал во всё горло. Своих неискренних собеседников он закидывал остротами, а порой ядовитой иронией: Тибилов, умный учитель: образованная жена не покорна мужу.
В горскую среду он вливал вдохновлённое желание освободиться от русского царского ярма и утешал их наступлением лучшего будущего времени для Осетии.
Къоста любил осетинский народ со всеми его достоинствами и недостатками, любил осетинские разгулья с пьянками, поминками и скачками по покойникам, тризнами и с его дымной саклей деревенской бедноты. Он особенно любил народную песнь «Къудари Зæронд лæг», где воспевается беднота Кударетии, а рядом с ней приводится зажиточность многоземельных пастухов плоскостной Дигории, обладавших землями по Тереку.
Я сделал большое отступление с той целью, чтобы дать некоторую характеристику повседневной жизни Къоста для того, чтобы его будни были известны широким слоям читающей публики.
Теперь я возвращаюсь к своей первой встрече с Къоста.
После долгого молчания я обратился к Къоста, сказал дрожащим голосом, я написал небольшую басню «Дуб и орешник». Вот она. Достал я свою рукопись и передал её Къоста. Къоста прочитал её и спросил меня:
- Скажите мне честно, - что Вы хотели этой басней сказать?
- Мощные люди (говорю я), попы, князья, властьимущие у нас в Осетии эти люди – ветвистый дуб; кустарник – орешник – маленькие народности Кавказа. В лесу дуб – царь деревьям – он не даёт прямо расти маленьким деревцам, кустарникам, в том числе орешнику. У нас в Осетии ардонские монахи не дают нам видеть света истинного солнца (науки), не дают нам цвести и расти свободно и нормально, они калечат нас….
-Правда, правда, мой друг, Михал!
Къоста назвал меня другом!
-Теперь мы с Вами не друзья, а родные братья! …Правда, мы оба болеем одной болезнью и стонем одним горем, потому будем вместе бороться против произвола русского царизма елейности церковников.
Своё первое стихотворение я оставил у Къоста и, распрощавшись с ним, выехал к себе в Ардон на учёбу. В 1893 году я окончил Ардонское Духовное училище и пошёл в народ на работу народным учителем.
Рукопись из фонда музея имени Георгия Цаголова предоставлена Батразом Петровичем Лолаевым.
[i] У Къоста была манера прихрамывать. Я спрашивал на родине Къоста о том, был ли он хромой и мне отвечали «Нет»!!!
