Вверх по Ирафу. Т.А. Хамицаева (книга)

Т.А. Хамицаева

ВВЕРХ ПО ИРАФУ

«Поразительная особенность Кавказа, которую можно было бы назвать бессмертием народной памяти или поэтическим консерватизмом, — умение в течение тысячелетий сберегать то, что некогда поразило народный ум или воображение, и, точно схоронив его в глубине ущелий, за твердыней гор, неприкосновенно передавать позднейшему потомству».

А. Веселовский

 

Дигория — западная часть Северной Осетии. Географически она делится на горную и плоскостную. На 48 км от Орджоникидзе — столицы республики — находится город Дигора. От него на юго-запад расположена горная Дигория. Дорога к ней от селения Чикола проходит по равнине, густо поросшей травой, кустарником, во все времена года зеленой от кустов рододендрона, в июле и августе — белой от крупных шапок полевой ромашки.

Ущельская дорога идет по правому берегу реки Ираф, которая прорыла себе глубокое ложе в каменистых пластах Скалистого хребта. Направо от дороги, на левом берегу реки, расположены села Донифарс, Лезгор, Кумбулта; налево — села Задалеск, Нара.

На 20 км от начала ущелья находится поляна Мацута. Здесь ущелье разветвляется на Стур-Дигорское — справа — с селами Ахсау, Дзинага, Моска, Одола, Стур-Дигора, Куссу и Махческое — слева — по реке Айгомуги-дон с селами Махческ, Уакац, Фаснал. Продолжение Махческого ущелья – Уаллагкомское ущелье. Оно расположено по реке Сонгути-дон, здесь села Дунта, Галиат, Камунта. Заканчивается ущелье Кивонским перевалом, через который можно перейти в соседнее Алагирское ущелье.

Кавказские горы... Сколько поэтов различных времен воспело их суровую красоту! Они романтичны и в то же время реальны, суровы. Они различны в разное время года, в разное время дня и, конечно, в разную погоду. Сколько бы ты ни жил здесь, у их подножья, ты не вспомнишь одинаковой картины гор: они многолики, многообразны.

Одно в горах постоянно — они вдохновляют, они утверждают в сознании мысль о том, что, если отдельный человек смертен, то Жизнь бессмертна. Жизнь бесконечна так же, как вечны, как бесконечны эти горы. Они — величайшая сила природы и народа, их нерушимая крепость. Эта мысль в народе укрепилась не случайно: исторический опыт жизни многих поколений выработал ее.

...Летом 1969 года мы побывали (в который раз!) в горной Дигории. Поездка была увлекательной уже только по одной ее цели: мы поехали за народными сказаниями, песнями, легендами. Нашим попутчиком был старый пастух Габудзо. Он ехал в отары, находящиеся на пастбище Харес. Мы также выбрали конечным пунктом своего путешествия это пастбище, расположенное на юго-западе ущелья, на границе с горной Балкарией.

Хотя Габудзо выселился из Нара в 20-е годы и живет с тех пор в г.Дигора, большую часть года он проводит с отарами в горах и считает себя не плоскостным жителем, а горцем. И во всем, что он рассказывал нам, начиная от интересных случаев из его жизни и кончая легендами из далекого прошлого, которые сыпались из его уст, как из рога изобилия, чувствовалась глубокая любовь к родным горам. Здесь ему знакомо все: каждый поворот дороги, каждый более или менее значительный выступ, все башни и, конечно, все дзуары. Обо всем у него был готов рассказ, но неизменно он возвращался к тому, что горы издавна помогали людям, защищали их.

Габудзо говорил, например, так…

«Люди, конечно, люди победили фашистскую чуму. Все ведь знают, что дети мои Кермен и Георгий погибли под Ростовом, а Сергей — под Ленинградом. Но на Кавказе и наши горы встали на заслон фашистским частям. И всякий раз, с незапамятных времен, когда нападали враги, горы помогали нам их остановить.

Знаешь ли ты Ахсинтта, — продолжал Габудзо, — там, где мост в сторону Дидината? Посмотри, да только не сидя в машине, нет, ты пройди здесь пешком. Посмотри вниз, но осторожно — голова может закружиться...»

Я хорошо знаю Ахсинтта. Так называется вход в Дигорское ущелье на правом берегу реки Ираф. Ахсинтти хед (мост Ахсинтта) на высоте около 80 м от воды соединяет его с местечком Дидината, где находятся покосные участки колхозов.

Ахсинтта — самое узкое место ущелья. Это природные ворота в ущелье. Дорога, как бы высеченная в скалах, идет высоко над рекой. Ираф тянется серебряным жгутом где-то далеко внизу. Не слышно шума реки, не видно движения воды.

Ахсинтта — историческое место. Оно — свидетель многочисленных столкновений народа с врагами, пытавшимися вторгнуться в ущелье.

Через Ахсинтта в 1919 году карательные отряды белогвардейцев Серебрякова-Даутокова, Гутиева, Хабаева, Кибирова, Анзорова во чтобы то ни стало стремились проникнуть в Дигорское ущелье. В этот период Дигорское ущелье, по словам С. М. Кирова, было «последним оплотом Советской власти в Осетии».[1]

Но партизанские отряды керменистов[2] стояли верными стражами у ворот ущелья. Бои были жестокие. Как только белые приближались ко входу в ущелье, партизаны осыпали их грудами камней, и они валились в Ираф; тех, кто пытался вползти по склону, сражала пуля партизана.

Через Ахсинтта враг не прошел.

Об этих событиях еще нет сказаний, ибо это «живая» история и многие участники ее еще и поныне здравствуют.

Из поколения в поколение передаются песни и сказания о борьбе осетин с иноземными врагами, пытавшимися проникнуть в горы, — с крымскими ханами, монголами, персами...

На протяжении более чем двух веков турецкие султаны и крымские ханы стремились подчинить себе народы Северного Кавказа. Не раз производили они опустошительные набеги, огнем и мечом насаждая мусульманство, истребляя людей, материальные ценности, памятники культуры. Нападения крымских ханов всегда сопровождались угоном людей, которых они затем продавали в рабство в разные части света.

Крупнейшие походы турецко-крымских войск на территорию Северного Кавказа были предприняты в 1553 — 1554 годах, в 1707, 1720, 1733 годах.

Однажды один из отрядов крымцев, как говорят легенды, подошел к Дигорскому ущелью. Сторожевые донесли эту страшную весть в села: «Хотят нас крымцы уничтожить, остальных в плен увести». Собрались из разных сел дигорцы и решили: мужчинам выступать против врага и идти ко входу в ущелье ему навстречу, чтобы закрыть дорогу... А старики, женщины и дети должны были готовить порох и нести его в местечко Даргон, что на левом берегу Ирафа. Сюда же приходил воин, забирал порох и подносил его передовому отряду. Горы вновь защитили горцев; крымцы, потерпев поражение, оставили свои доспехи на поле брани. Об этом, событии до сих пор поет народ «Песню о войске крымском», «Песню о Елбердуке Туганове», названную по имени героя, возглавившего отпор крымцам.

Если повернуть влево от основной дороги в сторону с. Задалеск и, не доезжая села, повернуть еще раз влево, перед вами откроются величественные развалины старинной крепости с башнями. Она стоит на высоком выступе, густо покрытом деревьями, несколько в стороне от основной гряды гор. Ее называют башней Седановых (Седанати мæсуг).

 

Говорят в народе, что шах персидский, некогда разоряя Грузию, прислал в Осетию свои отряды и один из них сумел пройти внутрь ущелья. Войска дошли до башни Седановых и остановились, так как семь братьев Седановых не покорились шаху.

Недоступной оказалась эта башня врагу. Тогда враги решили взять братьев измором — они лишили их воды. Но башня оставалась неприступной. Могли ли жить люди без воды? Оказывается, три сестры семи братьев Седановых с наступлением темноты тайком спускались к соседнему ручью и приносили в башню воду. Однажды выследили трех сестер воины шаха, поймали и привели их к своему военачальнику. Он обещал даровать им жизнь, если они укажут тайные ходы в башню. Как ни уговаривал, чем только ни угрожал военачальник, сестры не согласились предать своих братьев. Тогда он приказал убить их.

Наступила ночь. То была необычная ночь. Казалось, будто бы вся природа оплакивала гибель трех молодых девушек. Подул сильный ветер, пошел дождь, началась гроза, горы сходились и расходились, земля и небо словно бились друг с другом. Вдруг гора, под которой расположился лагерь шаха, рухнула и навеки схоронила насильников. Место это находится под святилищем «Хуцауи дзиуарæ» — и называется Ихæлд, что означает «Разрушенное».

Наутро братья Седановы спустились с башни, нашли своих сестер, похоронили их и поставили им три надгробных камня.

Не в обычае сельчан было проходить между могилами этих трех сестер — до недавнего времени это считалось предосудительным.

Редко кто из проезжающих мимо Задалеска вслух или про себя не скажет: «Дай мне счастливого пути, мать Задалеска». (Фæндараст мæ фæккæнæ, Задæлески нана»). В селе находится дзуар- святилище матери Задалеска. Из уст в уста дошла молва о том, что даже в недавнее время видели в дзуаре погребенную женщину в сохранившейся одежде, с накосницей в волосах. Кто она? Когда жила? Почему ее называют матерью Задалеска? Почему ее так почитают? На все эти вопросы отвечает народная песня «О матери Задалеска» и народные предания о ней и том жестоком времени, когда происходили события, связанные с ее именем.

Песня повествует о разгроме аланов — предков осетин — во времена татаро-монгольского нашествия, точнее в годы нашествия Тамерлана. До 1395 года татары периодически появлялись на Северном Кавказе и уходили. А жители разоренных районов после ухода монголов возвращались на свои пепелища, восстанавливали разрушенные постройки и, возведя оборонительные укрепления у своих селений, готовились к сопротивлению, ожидая, что враг снова вторгнется в их пределы.

В 1395 году Тимур-ленг (Железный хромец), среднеазиатский полководец и завоеватель, устремился с несметными войсками на Северный Кавказ вслед за ханом Золотой Орды Тохтамышем, разгромил его войска на Тереке и ушел в глубь Руси.

Вскоре Тимур вновь вернулся на Кавказ, так как до него дошла весть о непокорности аланских вождей. На этот раз он опустошил эти области с такой жестокостью, что аланы больше не оправились...

Кратко, но весьма выразительно описал этот разгром персидский историк Шереф-ад-дин Йезди, сопровождавший Тимура в походе:

«Когда мысли Тимура успокоились от дел с областью русских и черкесов, то он со всеми, подобными небосводу, войсками повернул к горе Эльбуруз. В намерении покорить неверных, знамя, мир завоевывающее, направилось на Буриберди и Буракана, который был правителем народа асов (аланов). В горных укреплениях и защищенных ущельях у него было много стычек с врагами веры и во всех делах победоносное войско (его) одержало победу, многих из тех неверных, предав мечу джихада, отправили в огонь геенны, разорили их крепости, и милостью судьбы для победоносного войска стала несметная добыча из имущества неверных».[3]

Через сорок лет после нашествия Тимура побывавший на Северном Кавказе итальянский путешественник Иосиф Барбаро не нашел коренных жителей на равнине, он застал только имя народа, скрывавшегося в неприступных ущельях, да бесчисленные могильные курганы.

«Алания заимствовала свое имя от народа аланского, называемого себя на своем языке асс. Народ сей, исповедовавший христианскую веру, — писал Барбаро,— был истреблен и выгнан из жилищ своих татарами. Страна их покрыта горами, реками, долинами. И в ней встречается много искусственных земляных насыпей, без сомнения, надгробных памятников»[4]

Также описал Осетию грузинский историк ХVIII в. Вахушти в своей «Географии Грузии». «Во время походов Чингизовых хаканов разорились и опустошались города и строения их (овсов), и царство овсов превратилось в мтаварство — княжество, и овсы стали убегать внутрь Кавказа, а большая часть их страны превратилась в пустыню... и с тех пор Овсетия стала называться Черкесией или Кабардой»[5]

События, связанные с нашествием полчищ Тимура, нашли свое отражение в песне и сказании о «Матери Задалеска». В ней народная память запечатлела картину разорения своей некогда цветущей страны и своеобразно, фантастично объясняла появление овсов в горах. В образе матери Задалеска народная память воздала дань уважения героическим женщинам времен татарского нашествия, которые самоотверженно боролись с врагами, помогали возродиться своему народу в новых условиях, в горах. Вот какую песню пели о Задалеской матери:

Кровавый дождь, кровавый дождь

Над Тапан Дигорией, над Тапан Дигорией.

От железомордых волков Ахсак-Тимура

Потемнели их зеленые поля.

Плотнее, крепче плетня из железных прутьев

Вокруг расположились (окружили).

Предводители Тапан Дигории,

Их мужественная молодежь, один лучше другого,

От рук неприятеля в крови тонут,

Редеют (уменьшаются), в царство мертвых отправляются.

До последнего человека, хоть и сражаются,

Но погибли до единого дигорцы.

То пожарище занялось, то синее пламя взыграло

Над многолюдными селами Тапан Дигории.

Оставшиеся женщины и мужчины все уведены в плен; уведены в плен.

Так погибли Тапан-Дигорцы, остались без потомства;

Плача, рыдая тогда остались бесприютные дети

На пепелище, на черной золе.

Осталась на счастье народа женщина на свете.

Сирот собрала, подобно стаду барашек,

Ночью и днем сторожит их от дикого зверя и недруга.

С плоскости в лес, из лесу на поляну,

В сторону Дигорского перевала повернула,

Через Цагат перешла и с детьми в Задалеске поселилась,

Плодами растений стала их кормить, стала их кормить.

Когда выросли они, окрепли они, села основали.

Свою общую мать Задалескую Нана

С почестями, со славой похоронили

Около Задалеска, в пещере Морга.

На предков осетин Тимур произвел огромное впечатление. Но поскольку его пребывание было недолгим на Северном Кавказе, конкретно-исторические черты его почти не сохранились в народной памяти. В представлении одних — это сын овцевода или хана, который в детстве проявил незаурядные способности, и отец, боясь за свою власть, видя в нем соперника, переломил ему ногу — вот отчего он стал хромцом. На Кавказе он появился в поисках своего пропавшего сына или дочери.

Но вот в сел. Ахсау его представляют неким странствующим принцем, который на белом коне путешествовал по свету и однажды заехал в Ахсау. Здесь в башне жили три сестры — три красавицы. Они все стали женами Ахсак-Тимура. От детей одной сестры произошли дигорцы, от детей другой сестры — иронцы, от детей третьей — кударцы - (южные осетины).

Но есть совсем иные сказания. В них Ахсак-Тимур — необыкновенная личность, сверхчеловек, у него железные крылья, днем он делает три оборота вокруг неба. Дигорцы Полярную звезду называют «Ахсак-Тимур».

О том, как Ахсак-Тимур превратился в Полярную звезду, существует следующее сказание. Однажды Ахсак-Тимуру понравилась единственная сестра семи братьев из рода Ладарта. Как-то она спустилась к реке Билаги-дон за водой. Красоту девушки сравнивают с красотой этой реки. А Билаги-дон, впадающая в Ираф у сел. Ахсау, производит чарующее впечатление: чистая и прозрачная, небесно-голубого цвета вода ее с шумом несется по крутому руслу. Падая с огромных камней, она образует множество маленьких водопадов, и их серебристо-белая пена сочетается с ее голубой водой.

Едва только красавица зачерпнула воду в кувшин, как увидела рядом со своим отражением лицо незнакомого мужчины. Отпрянула красавица назад и очутилась в объятиях Ахсак-Тимура, который ловко усадил ее перед собой на своего белого авсурга. Топот коня Ахсак-Тимура донесся до братьев слишком -поздно. Поскакали они в погоню за похитителем. Их было семеро, они ни на минуту не прекращали погони. Всюду на земле они преследовали его. И взмолился Ахсак-Тимур: «О, бог богов, великий бог, они не оставят меня в покое на земле. Прошу тебя, сделай так, чтобы я очутился на небе». И тут же он взошел на небо в образе Полярной звезды. Братья, узнав об этом, так же взмолились богу, попросили поднять их на небо. Бог внял и мольбе братьев, превратил их в семь звезд созвездия Большой медведицы (Большая медведица на дигорском — Ладарта). Они и там не оставили похитителя в покое. Целую ночь они гоняются за Ахсак Тимуром — Полярной звездой. Но как только начинают ее нагонять, наступает рассвет, и братья-звезды теряют из вида похитителя.

***

В народе есть поговорка: слаще соли нет ничего. И ведь верно – попробуйте есть самые вкусные, искусно приготовленные блюда без соли! Вряд ли вы назовете их вкусными. Есть в народе и обычай, который как-то связан с этой поговоркой: если человек оденет обновку, то он должен прежде всего вкусить немного соли.

Вероятно, пословица и обычай в большой мере своим возникновением обязаны тому, что в горах соли немного и она дорого обходилась людям.

В основном пользовались привозной солью - из Маджар, Кумы, Моздока. Обычно на арбах, запряженных волами, увозили туда строевой лес и обменивали его на соль. И настолько труден и опасен был путь, что возвратившегося с солью приветствовали не только родные, но и все односельчане. Существовали особые приветствия: «С благополучным возвращением тебя из путешествия за солью»; или: «Всякий раз возвращайся с солью» и др.

По преданиям, в далекие времена в Дигории был неиссякаемый источник соли. И не горцы ездили на равнину за солью, а, наоборот, — жители равнин в горы. Свидетельством этому, как утверждает народное сказание, служат гора Ахсардзаф и пещера в ней Мудзурадзаф, что вблизи сел. Задалеск.

Источник соли находился в местечке Мастгом. Оно расположено между Задалеском и Мацутой. В переводе на русский язык Мастгом — это «Горькое ущелье». Название оправдано тем, что здесь протекают горьковато-соленые речушки.

Сам златокрылый Уасгерги[6] сторожил этот источник. Никого из прибывших с плоскости он не подпускал и близко к источнику соли — боялся, что украдут его.

Однажды отправился в балц[7] Уасгерги, а сторожем оставил своего сына. Строго-настрого приказал он никого не подпускать к источнику. Как поручил отец, так и поступил сын. К вечеру вдруг откуда-то появилась красивая охотничья собака. Поиграл с ней сын Уасгерги, пропустил ее дальше, в сторону источника соли. Вскоре борзая промчалась мимо него к выходу из ущелья.

Когда вернулся Уасгерги, он спросил, не проходил ли кто к источнику. «Никого я не пропустил, как ты сам мне приказал. Правда, пробегала здесь красивая борзая».

Понял Уасгерги, что это Божество плоскости (Будури изад) в образе борзой унесло на плоскость источник соли, рассердился и в гневе своем разрубил шашкой гору, а чуть ниже проткнул ее своим железным копьем (мудзура) со словами: «Почему ты не разрубил собаку шашкой вот так, не проткнул ее копьем вот так».

С тех пор не стало соли в горах, начали привозить ее с равнины. С тех пор гора над Задалеском имеет большую расщелину и называется «Ахсардзаф» (дословно — разрубленная мощным ударом), и огромную пещеру, напоминающую по своему виду и внутреннему устройству как бы след четырехугольного железного наконечника. Широкая у своего входа, пещера одинаково ровными и гладкими, как бы высеченными искусными руками каменщика, четырьмя стенами постепенно сужается. Называется она «Мудзурадзаф» — дословно «Проткнутая копьем» — следы гнева златокрылого Уасгерги.

***

Селения Махческ, Мацута, Лезгор, Кумбулта до недавнего времени изобиловали памятниками, связанными с героями нартского эпоса.

Нартский эпос — древнейший памятник устного народного творчества осетин, наподобие «Илиады», «Одиссеи», «Калевалы», древних ирландских и скандинавских саг.

По определению профессора В.И.Абаева, «нартский эпос — это опоэтизированная автобиография народа в древнейший, овеянный мифами и легендами, период его истории».

Нартский эпос восходит к скифо-сарматскому периоду истории нашего народа, к VII — II вв. до н. э., а формировался и обогащался — вплоть до XIII — XIV вв. н. э.

Герои эпоса — нарты. В представлении осетина нарты — это их славные предки, существовавшие в какой-то героический период истории осетинского народа.

Слово «нарты» ассоциирует с понятием — герои, славные, мужественные, верные слову, гостеприимные, в общем люди, обладающие самыми высокими качествами. В мужчине-нарте ценились прежде всего три качества: отвага в бою, воздержание в пище и уважение к женщине.

Когда бог предложил нартам выбрать вечную жизнь или вечную славу, они предпочли умереть, но оставить в веках память о себе, как о славном, мужественном народе. Таковы были нарты.

Жители каждого осетинского ущелья уверены, что нарты жили именно в их родных местах. В подтверждение этого они расскажут множество интересных легенд о них и покажут материальные памятники нартов: святилища в честь того или иного героя, нартские нихасы (нихас — место общественного собрания, сходки мужчин), погребения нартов (нарти уалмардта) и т. д.

Недалеко от сел. Нар — овальная площадка, обложенная камнями, носит название Нартский нихас. В селениях Мацута и Лезгор, в окрестностях сел. Кумбулта также находятся Нартские нихасы. Это ровные площадки, вокруг которых большие камни образуют нечто похожее на природный амфитеатр. Здесь, по представлению народа, собирались герои-нарты и решали важные общественные вопросы, беседовали, рассказывали о славных подвигах.

В Дигории особенно популярными в народе являются два нартских героя: мужественный Сослан и хитроумный Сырдон. О них бытует много сказаний.

К числу древних памятников, связанных народной традицией с нартским эпосом, относится камень с изображением лабиринта. Утверждают, что это план дома нарта Сырдона. По преданиям, Сырдон имел подземный дом со множеством отделений и держал втайне вход в свое обиталище.

Камень лежал у входа в подземный коридор Астани-федар. Это гранитный плоский, красноватого цвета, неправильный многоугольник. Наибольшая сторона его — 1,35 м. Поверхность гладкая с награвированным изображением лабиринта. В настоящее время этот камень находится в Северо-Осетинском музее краеведения

Изображение махческого камня с лабиринтом, его описание впервые появилось в литературе в 1925 году и обратило на себя внимание ученых. Отмечалось, что махческий лабиринт аналогичен критскому, изображенному на монетах, и этрусскому, начертанному на глиняном кувшине и датируемом учеными VII в. до н. э. По греческой легенде, критский лабиринт — изображение плана замысловатого сооружения искусного Дедала[8].

Нарт Сослан, как говорят в народе, жил в Наре, любил спускаться в Мацуту на Нартский ныхас. Здесь же находились его кресло (Сослани къела), треножный стол (Сослани финга), седло (Сослани саргь), миска собаки Сослана (Сослани куйи тагана). Часть этих памятников перевезена в музей краеведения.

По легенде о битве Сослана с Колесом Ойнона, которое перерезало ему ноги по колено, нарта похоронили в Мацуте. Здесь имеется его склеп (Сослали цирт).

В 1880 году Вс. Миллер обследовал этот склеп— усыпальницу и увидел в нем костяк богатыря «действительно замечательных размеров»[9]

Могущество Сослана — уроженца Нара — не знало предела. Даже после того, как Колесо Ойнона перерезало богатырю ноги, он помогал нарцам в опасные времена. Стоило им крикнуть: «Фадес, Сослан!» («Тревога, Сослан»), и Сослан приходил им на помощь.

И вот однажды молодая невестка, родом из других мест, услышала о Сослане и, будучи очень любопытной, захотела его увидеть. Она подошла к его склепу и крикнула: «Фадес, Сослан!» Вышел Сослан, увидел молодую женщину и спросил: «С какой стороны тревога»? «Нет тревоги. Я хотела увидеть тебя, Сослан, и поэтому крикнула «фадес». Обиделся Сослан на девушку и с тех пор перестал выходить на клич «Фадес!».

И все же он помогает нарцам, если они вспоминают его раз в год — в июне. Нарцы устраивают в честь Сослана праздник у его склепа. Праздник. интересен тем, что это и поминки по умершему Сослану и одновременно кувд (пир) в честь «живого» Сослана. На праздник собирается множество народа, устраиваются танцы. В недалеком прошлом люди в молитвословиях просили на этом празднике хорошей погоды и, как следствие ее, обильного урожая, ибо, по мнению нарцев, Сослан обладает способностью воздействовать на погоду. Радуга в небе, которая считается хорошим предзнаменованием, называется Сослани æндурæ — лук Сослана.

На этом празднике нарцы употребляли зерно только из того урожая, который собрали с особого участка поля. На нем быстрее поспевают хлеба. Находится этот участок недалеко от сел. Нар и носит название «Нарамон хума» — т. е. нетерпеливое, быстрое поле, подобно тому, как самого Сослана называют Нарамон Сослан.

***

Стона — поляна, овеянная романтическими преданиями далекой старины. Народный герой Айдарук и Стона неразделимы в сознании осетина-дигорца, хорошо знакомого с родным фольклором, с народными песнями и сказаниями. С ними связаны радостные и печальные воспоминания о славном прошлом и одновременно горечь от сознания бессилия народа, допустившего господствовать над собою баделятов — феодалов Дигории.

Стона в прошлом — место народного веча, на котором выбранные мужи (тархони лагта) окрестных сел, составлявших единое общество, решали свои жизненные вопросы. Здесь мирили кровников, медиаторы (народные судьи) объявляли всему народу о своих решениях, здесь же объявляли хъоди (бойкот всего общества тому, кто нарушил общественные порядки, кто оскорбил общество).

И, наконец, здесь выбирали старейшину — уоли. Таких старейшин еще в самом начале XIX в. наблюдал в Дигории путешественник Ю. Клапрот. Он писал: «Каждое селение подчинено одному или двум старейшинам. Они стараются разрешить ссоры жителей и поддерживают довольно хороший порядок, потому что их вообще уважают, однако нм не платят никакого рода податей».[10]

Семь суббот собирались тапан-дигорцы в Стона, чтобы выбрать своего уоли, и, наконец, остановили свой выбор на Айдаруке, мужественном, удалом Айдаруке. Долгие годы счастливо, мирно жили дигорцы, ибо с честью справлялся Айдарук со своими обязанностями — защищал народ свой, не жалел для него ни сил своих, ни мудрости своей.

Однажды пришел из далеких мест, из Маджар некий Бадели и остановился в этих местах. А дигорцы в то время думали над тем, кого бы поставить дозорным на утесе, чтобы он вовремя сообщал о приближении врага. Выбор пал на Бадели, так как у него одного было огнестрельное оружие. Бадели согласился быть дозорным за чурек с очага. Он сидел на утесе, который и поныне носит название Баделий риндза (утес Бадели), и служил народу. Вначале, как посторонний, нанятый работник, он не имел голоса и даже не смел появляться в Стона. Но прошло время, постарел Айдарук. Бадели и его сыновья постепенно стали приобретать вес в обществе, стали приходить в Стона, принимали участие в сходе, а затем, когда Айдарук перестал приходить в Стона, Бадели сам возглавил собрание народа. От этого Бадели и его сыновей и произошли феодалы Дигории — баделята.

Айдаруку народ посвятил песню. Вот ее образные, яркие строки.

***

Мы поднимаемся вверх по Ирафу, и нас встречают все новые и новые памятники.

...Холм Астановых (Астани къубус) расположен на левом берегу реки Айгомуги-дон, между Махческом и Мацутой. На нем возвышается башня, вокруг нее развалины бывших укреплений, чуть пониже усыпальницы, которые сливаются с горой, кажутся встроенными в нее. Весь этот комплекс наполовину разрушенных сооружений носит название Астанти федартта (крепость Астановых).

По преданию, Астаповых было пять братьев. Одного из них убил некто Дигор-Кабан. И вот однажды случилось так, что Дигор-Кабан возвращался с очередного набега. Низкий туман осел на дороге, и Дигор-Кабан перестал ее различать. «Ну, конь мой, — сказал Дигор-Кабан, — отвези меня сегодня к тем, у кого самый лучший ужин, и, если ими окажутся братья Астановы, из которых я убил старшего, я не поверну обратно. А если я струшу, то пусть более не попаду в собственный дом!»

Стегнул он коня своего три раза, и вскоре очутился... Где бы вы думали? У ворот башни Астановых. Дигор-Кабан не нарушил своего слова. Он постучал кнутовищем в ворота: «Хадзаронта, гость у ворот!» Младший брат вышел на стук в ворота. Обрадованный, он тут же вернулся сообщить остальным о том, что у их ворот Дигор-Кабан. «Саг фæрæтмæ æрцудæй» — «Олень сам пришел к топору». Каждый из братьев хотел отомстить убийце. Но отец Астановых гневно насупил брови и сказал: «Если вы встретите его на дороге — делайте то, что велит вам обычай кровной мести. Если он в нашем дворе, он — наш гость, и, хотя он убил моего старшего сына и вашего старшего брата, мы обязаны принять его. Ты, младший, помоги спешиться гостю. Посмотрю я, мои ли вы сыновья? Если вы нарушите обычай гостеприимства, пусть мои заботы о вас не будут вам впрок».

Что оставалось делать сыновьям? Они отбросили свои ружья, кинжалы — ненависть должна была отступить перед чувством гостеприимства. И они приняли Дигор-Кабана, как принимали всякого, кто приходил под их кровлю. Его угостили, уложили спать, не спросив о том, кто он и зачем приехал: это было бы неприличным, ибо гость сам, если считает нужным, представляется хозяевам.

Утром подвели ему оседланного коня, открыли ворота и сказали: «Фæндараст уо. Пусть будет твой путь прямым, но пусть бог даст нам возможность встретиться с тобой в удобном для нас месте».

Говорят, вернувшись в Уакац, Дигор-Кабан собрал стариков, которые семь суббот семь раз совещались, и они решили, что отныне кровники могут мириться. Для того, чтобы совершилось это примирение, нужно исполнить обряд (тоги цита исаразун). Именно они старики из Уакаца, как говорят в народе, и определили, каким должен быть этот обряд. В Дигории первым совершил его Дигор-Кабан, помирившись с братьями Астановыми.

Проехав метров триста от башни Астановых против течения реки Айгомуги-дон, на правом ее берегу, вы увидите валуны. На одном из них заметны яркие черные пятна, называют его камнем чёрта Сагкаевых, — он оставил след своей руки на этом валуне. Как все это произошло?

...Однажды мужчины семьи Сагкаевых вышли косить траву. Вдруг на лугу появился черт, самый настоящий, натуральный черт. Он повторял все то, что делали косари: сделал из орешника косу и косил траву. Когда косари стали отдыхать, и он отдыхал. Тут косари сделали из, травы веревку и перевязали ею свои ноги, черт — тоже. Быстро разрезали косами Сагкаевы веревки на ногах, а черт не мог этого сделать, ведь коса его была деревянная! Так и поймали черта Сагкаевы. Они постригли черту волосы на голове и тем самым усмирили его. Стал черт домашним работником: рубил дрова, носил воду. Каждую пятницу ему подстригали волосы; и он оставался у них до следующей пятницы.

Но однажды Сагкаевы забыли постричь чёрта и он сбежал: перепрыгнув через реку на противоположный берег, приподнял одной рукой край валуна и исчез под ним. А на валуне оставил память о себе.

Недалеко от валуна черта находится небольшая полянка с интересным названием «Авдæнгъазæн» — «место, где кружилась люлька». Почему оно так называется? В далекие времена в месте, где расположено село Камата, жили Кубаловы. Повадился к ним волк и стал уносить не только овечек, но и детей из люлек. Не стало от него никакого житья. Многие охотники гонялись за волком, и напрасно. Наконец, поймали его. За все злодеяния волка решили содрать с него шкуру. Так и сделали — с живого волка содрали шкуру, вываляли его в навозе и отпустили. Муки волка были сверхтяжелыми: солнце его мучило, холод его мучил. Не мог он ни есть, ни пить от боли и проклял он Кубаловых. 3а жестокость бог наказал Кубаловых — наслал на них необыкновенный дождь — он шел три дня и три ночи. Потоки воды снесли все село, все жители погибли. Лишь в одном месте, в круговороте воды, кружилась люлька с ребенком. Когда вода спала, жители соседнего села взяли эту люльку и воспитали найденного в ней ребенка. А место это так и называется до сих пор («Авдæнгъазæн») — «место, где кружилась люлька».

***

Друг против друга, над обоими берегами реки Айгомуги-дон, у сел. Уакац высятся две горы. Одна называется Белой горой (Уорс хонх), другая — Черной горой (Сау хонх). Эти горы контрастны по цвету: одна всегда более освещена, да и сложена она из светлой породы камня, несколько розоватого цвета, а другая — почти всегда в тени и кажется мрачной, почти черной. Когда-то на этих горах жили два друга, два пастуха.

На Белой горе пас свои стада пастух Белой горы, на Черной горе — пастух Черной горы. С каждым годом приумножались их отары. Весть об этом распространилась в далекие края. Жили пастухи в дружбе, но редко встречались, их разделяла река. Однако они часто переговаривались друг с другом, играя на свирели.

Как-то пастух Белой горы заиграл на свирели — тревожную весть услышал пастух Черной горы. Оказывается, идут к нему двенадцать всадников во главе с Бесле-алдаром с намерением угнать и, овец, самого пастуха.

«Что же мне делать?» — спросил на свирели пастух Черной горы. «Если отдашь мне половину своих отар, помогу тебе», — послышался ответ. Согласился пастух Черной горы. И тогда научил его пастух Белой горы: «Как придут к тебе насильники, ты обрадуйся им и зарежь для них своего козла, вожака стада, угости их мясом, но ни в коем случае не дай им попробовать супа. Тогда ты спасешься от беды».

Вскоре прибыли двенадцать всадников во главе с Бесле-алдаром. Вышел им навстречу пастух Черной горы, принял радостно. Угостил их мясом козла. А потом сделал вид, что хочет угостить супом, и как бы невзначай опрокинул весь котел. Все гости тут же испустили дух, лишь младший окунул мизинец в суп, облизнул его и смог еще произнести несколько слов.

И тут стали рушиться скалы, загрохотали упавшие с высоты камни. Они закрыли выход из пещеры, где находился пастух. Черной горы и его отары. Не было ему выхода из этой западни. Вначале люди еще слышали звуки его свирели. Вскоре замолкли и они, безмолвной стала Черная гора. Погибли отары овец, погиб замурованный в Черной горе пастух Черной горы.

Интересна и песня о красавице Дзандзирак, которая родом была из сел. Камата.

Дзандзирак-красавица, гордость всего села,

Любима младшими, уважаема старшими.

Пришло время замуж выходить Дзандзирак-красавице.

Собралась молодежь каматская в Стона.

Думают, Дзандзирак-красавица чьей будет?

Дзандзирак-красавица кого выберет?

И решила она, и сказала она:

— Своими двумя руками ружье кто сделает,

В ущелье Билага кто отправится,

Там сторогого (двурогого со ста ветвями) оленя кто убьет,

Его оба рога в землю кто воткнет (в качестве подпорок для котла),

В сделанном собственными руками котле оленя кто сварит,

На сделанном собственном руками столе разделит его и

Добрым людям Дигорского ущелья кто окажет почет,

Вот тому будет принадлежать Дзандзирак-красавица.

Тогда каматская молодежь друг к другу в недоумении обращается:

Кто же будет это, кто? — спрашивает, —

Кто достоин Дзандзирак-красавицы?

Оказался им Темисаева Темиса сын удалой Айдар.

Темисаева Темиса сын удалой Айдар выполнил условия

Дзандзирак н с пением алай-булай (свадебной песни) увез ее в свой дом.

Шафером ее был Муалсаева Муалсая сын Артуд. Вот удалой Айдар по обычаю отцов после свадьбы на год в балц отправился, а Дзандзирак- красавицу поручил ее шаферу — Артуду.

По обычаю, Артуд и Дзандзирак — не рожденные одной матерью брат и сестра. Позабыл Артуд об этом. Прельстился он ею и однажды открыл ей желание сердца своего.

Дзандзирак-красавица ответила ему:

Я свою клятву не переступлю,

Я свое слово не обману. 

Стал бояться приезда Айдара Артуд. Однако, когда Айдар подъезжал к родному селу, то первым на дорогу к нему вышел Артуд. И с грустью поведал ему:

И тебя, и меня опозорила Дзандзирак-красавица.

И теперь не считаю приличным оставить ее другом твоей жизни.

Ничего не сказал Айдар, молча пришел домой.

А ночью зеленые волны Айгомуга приняли в свои объятья Дзандзирак-красавицу.

Дзандзирак-красавица исчезла.

Люди стали этому удивляться, шепотом друг у друга спрашивают…

....А потом и громче стали об этом говорить.

И однажды собрались люди на нихасе и порешили узнать: где же их краса и гордость, где их Дзандзирак-красавица? С солнечной стороны Кубуса (гора у селения Уакац) заиграл на свирели пастух.

Красуются дровосеки Донифарса на солнечной стороне Кубуса.

Волнуются под мостом Айгомуга в зеленых волнах золотые косы Дзандзирак

Побежали каматцы к реке, принесли на носилках Дзандзирак и поставили на нихасе каматском.

Вышел вперед Артуд и признался перед всем народом, что любил он Дзандзирак-красавицу и оклеветал ее, чтобы муж, поверив черным словам, отослал жену в отцовский дом. И тогда Артуд мог бы к ней посвататься.

Так и Айдар узнал о честности своей Дзандзирак. Склонившись над телом жены, он так запел:

С сегодняшнего дня пусть никто не смеет

Губить свою любимую, сладкую подругу

По чьему-либо наущению, по злословию...

                                                                                   ***

В святилищах Дигорского ущелья, около них и сейчас можно увидеть много костей жертвенных животных — черепа и главным образом рога.

Много их в Уакаце, в Донифарсе, Лезгоре, в Стур-Дигории. Однако святилище «Дигори изад», расположенное около сел. Задалеск, издавна поражало обилием рогов и черепов животных.

В 1885 году побывавший здесь Н. Я. Динник писал о том, что черепов кавказского зубра он насчитал 19 и не менее тысячи черепов самок оленей, что черепа зубров сильно отличались от всех других своей массивностью, необыкновенно широким лбом, короткими толстыми рогами.[13]

Академика Юлиуса Клапрота также поразили необычайно большие размеры костей и рогов зубров в этом святилище. О том же писал в 1901 году краевед Инал Собиев.

Все это — свидетельство того, что в Осетии издавна была развита охота, что ее ущелья славились хорошими охотниками. В древние времена охота в горах была одним из основных видов хозяйства.

Постепенно ее роль снижалась, хотя подспорьем в быту горца она оставалась долго.

Было время, когда охоту считали самым почетным для мужчины занятием. Этнограф Н. Г. Берзенов, бывавший в Осетии в 50-е годы X1X в., писал: «Охоту осетины считают за самое священное или молодеческое занятие. Окажите осетину какое угодно благодеяние, он в знак благодарности непременно пожелает вам между прочим «убить оленя»— «саг рамара»[14]

Имена искусных, удачливых охотников известны бывали не только в каком-либо ущелье, но и по всей Осетии. Бывали случаи, иногда имена таких охотников становились известными за пределами Осетии. Так, когда в 1894 году во время охоты погиб Габиц Хамицаев, то сообщение об этом напечатала грузинская газета «Иверия»:

«Сел. Стыр Дыгур. Известный охотник Хамицаев Габиц из сел. Стыр Дыгур трагически погиб во время охоты за турами».[15]

на фото Стур-Дигора 1900 г.

Охотничьи тропы Габица (Габици хатанта) до сих пор еще никем не пройдены, настолько они круты и опасны.

О знаменитых охотниках слагались сказания и песни. Очень распространенными являются песни и сказания о легендарном охотнике сыне Комиа, который, якобы, был в дружеских отношениях с самим Афсати[16]

У могущественного Афсати была единственная дочь, звали ее Уацирохс. Многие сватали ее, однако отец не хотел еще расставаться с дочерью и ни за кого не выдавал ее замуж.

Боги, ангелы уходили с отказом из чертогов Афсати. Сын солнца Хаматкан ее сватал, и ему Афсати отказал: «Боюсь, что в жаркие месяцы сожжет ее солнце».

Сын месяца Саматкан ее сватал, и ему отказал Афсати: «Боюсь, что в холодные месяцы она погибнет от холода».

Посваталось к ней лесное чудовище, пожирающее людей, сжигающее землю пламенем, которое вырывалось у него из горла. «Как же выдать за тебя дочь замуж, ведь ты съешь ee?» Но разве чудовище было таким благородным, как горячий сын Солнца или мечтательный сын Месяца?

Чудовище дождалось полуночи и похитило дочь Афсати, красавицу Уацирохс.

Запричитал Афсати, заплакал: «Постарел я, нет у меня ног, чтобы за дочерью бежать, нет такого зоркого глаза, чтобы увидеть чудовище, нет таких сильных рук, чтобы расправиться с ним».

Услышал это причитание сын Комиа, славный охотник, схватил он свое ружье и помчался в лес дремучий. Услышал он крик о помощи: «О, славный друг моего отца, сын Комиа, несет меня лесное чудовище, извергающее огненное пламя. Помощь твоя мне нужна. Выстрели своим метким ружьем, целься только в колени».

Выстрелил сын Комиа. Мог ли он промахнуться? Застонало, закричало, засвистело лесное чудовище. Сначала пожелтели зеленые листья на деревьях, затем опали они на землю, после второго крика — отвалились ветки с деревьев, после третьего крика — деревья рухнули наземь.

Успело еще крикнуть чудовище: «Сын Комиа, ранить ты меня ранил, а убить не можешь. Выстрели второй раз, чтобы умер я».

«Э, нет, мой отец убивал, подобно Елиа-громовержцу, одним выстрелом и мне завещал не стрелять дважды в одного зверя».

Знал сын Комиа, что второй выстрел только придаст силы чудовищу, исцелит его, поэтому не выстрелил. Так погибло лесное чудовище. Так сын Комиа спас дочь Афсати.

За это Афсати наградил его: «Сколько раз ты будешь охотиться, столько раз будет удачной твоя охота. Каких зверей ты пожелаешь убить, таких зверей ты подстрелишь на охоте», — такова была воля Афсати. 

Песня об охотнике Габице Гуцунаеве — одна из любимых охотничьих песен в Дигории.

В представлении народа, это был необыкновенный охотник. И, чтобы объяснить удивительные охотничьи способности Габица, донести славу о нем до потомков, народ создал легендарные сказания о его рождении, о его детстве. Вот одно из них...

...Семь братьев Гуцунаевых с женами и детьми выехали в Дзагепбарз убирать ячмень со своего поля. Семимесячного малыша оставили в люльке, в тени деревьев, а все остальные работали. В час кормления подошла к люльке мать малыша и увидела, нечто страшное: ребенок держал в руке змею и спокойно сосал ее с головы. В ужасе отпрянула она от люльки, закричала, запричитала. Прибежали остальные. К этому времени малыш Габиц закончил свой завтрак. Затем он потянулся-потянулся, и стенки люльки посыпались в разные стороны.

Рос он не по дням, а по часам. Стал он юношей красивым, статным. И был таким, что ни в чем сверстники не могли его превзойти: ни в уме, ни в силе. А главное — он знал язык всех зверей, всех птиц.

Вот однажды вздумалось ему пойти на охоту. Собрал он семь сверстников, семь товарищей и отправились они в лес, что над Стур-Дигорией. Начал он бить-стрелять зверей, летящей птице в глаз попадал — таким метким был Габиц. Легко убивал всякого зверя.

Каждому товарищу он поставил шалаш, крытый шкуркой оленя, а постели им покрыл шкурой медведя. Готовят его товарищи шашлыки из убитых туров, косуль, серн. Но не притрагивается к ним удалой Габиц.

Просят его товарищи: «Отведай, Габиц, шашлыка из дичины».

«Самим Афсати клянусь, не отведаю я дичины до тех пор, пока не убью я тура, что пасется на вершине Курпа всю ночь до утра, желтый ячмень поедает, а рано утром поднимается к леднику и там в прохладе его дремлет весь день. Вот до тех пор я не попробую дичи».

Рано утром его будят: «Вот поднимается на вершину Курпа тур». Целится Габиц и убивает его. «Ну-ка, друзья, проверьте мой выстрел». Поднялись его товарищи на вершину Курпа и оттуда с песней возвращаются, а на плече у них туша тура.

«Вот и исполнил, — говорят,— ты свою клятву, Габиц».

«Самим Афсати клянусь, не попробую я дичины, пока не, убью стоветвистого рогатого трехглазого белого оленя, что пасется на вершине Каларда»,

Рано утром вскочил Габиц и увидел на вершине Каларда сторогого оленя, прицелился и попал в маленькую темную метину на его лбу, и повалился огромный зверь. И запел Габиц:

Уой, уой, семь друзей моих,

Не обманул я ваши ожидания –

Подстрелил я сторогого оленя.

И товарищи устроили пир в честь славного охотника. На этом пиру впервые вкусил знаменитый Габиц дичи. Но прежде чем попробовать, он произнес тост:

«Пусть тот, кто занимается скотоводством, всегда будет под покровительством Фалвара; кто любит землю — под покровительством Уацилла; кто рожден охотником — под покровительством Афсати».

О знаменитом охотнике сыне Уахатага Гуймане, его завистливом друге, который погубил Гуймана, о верной собаке Селане поется в песне «О сыне Уахатага славном охотнике Гуймане».

С вершины Белой горы слышатся громы белого Елиа.

В Устур-Дигоре на большом нихасе

Старики степенно говорят:

«Что бы означали эти громы белого Елиа в такой солнечный, ясный день? Что будет?»

«Это не громы Елиа».

Уахатаг своему единственному сыну так завещал:

«У черной скалы в осочном (где растет осока) месте

Черный тур с золотыми ветвистыми рогами пасется.

По божьей воле его нельзя убить.

Ты к нему никогда не ходи».

Теперь пробные выстрелы он по нему производит.

«А ну-ка, младшие, кто его проведает?»

Туалиев, поедающий друга (предатель) Касполат отправился,

«Я его проведаю», — говоря.

На Черной скале его застал, на вершине Куйдар,[17]

Свежевавшего черного тура с черными рогами.

«Пусть бог тебе много. даст, Уахатага сын славный Гуйман».

«Гайдт, друг мой, Туалиа сын! Вместе нам его бог дал».

«И это хорошо, — сказал Касполат,—

То, что ты убил, то твое,

Но подножье Черной скалы почернело от черных круторогих туров.

Как ты спокойно стоишь?»

«Где? Я ведь их не вижу».

К краю пропасти подошел Гутман.

Тогда Касполат с края Черной скалы столкнул его.

Одно слово он ему еще успел сказать:

«Перекати-поле — мой кровомститель, сын Туалиа!»

Его (т. е. Уахатага) черный Селан, одолев сто поворотов,

Цепляясь подобно колючке к склону,

Спустился к нему,

Черной лапой своей трижды его тронул,

Когда не зашевелился он,

Трижды взвыл Селан верный.

Жена Гуймана вздрогнула на солнцепеке,

К его матери вошла:

«Что бы то ни было, но что-то случилось с нашим охотником.

С вершины Куйдар слышится вой его собаки».

Горящую головню мать схватила:

«Чтобы мой сын единственный дольше прожил,

Этому послужи. Как ты могла сказать такое!»

К порогу примчался Селан. У порога завыл он.

Жена открыла дверь.

Перед черной матерью черную шапку, пеструю от крови,

он положил.

Черная жена вслед за черным Селаном, глашатаем горя, стала бежать.

К подножью Черной скалы черную жену

К его изголовью довел Селан.

Вынесли погибшего.

После всего сын Туалиа, рыдая, подошел к погибшему.

Черный Селан на плечи ему вскочил и злобно зарычал.

Ни одного не оказалось, кто бы понял верного Селана.

Сколько прошло, бог знает.

Сын Туалиа начал жену Гуймана сватать.

Вот на ней он женился.

Сколько прожили, бог знает.

Однажды ночью вихрь кленовую ветку занес

В двери жилья их.

И громко засмеялся сын Туалиа.

Жена ему говорит:

«Если не скажешь чему ты смеешься,

Не прожить нам больше любя».

Рассказал он ей:

«Муж твой, когда я сбросил его. со склона Черной скалы,

Еще слово одно успел сказать:

«Перекати-поле — ямой кровомститель, сын Туалиа»

И вот теперь кленовую ветку вихрь принес, что она мне сделает?»

От плеч до головы заныло сердце у жены.

Петли его одежды как будто шила, она притворилась.

Когда он заснул, булатные ножницы свои

Вонзила в его сердце.

А сама подол свой подобрала,

Матери Гутмана крикнула:

«На тот свет с горем не войди!

Кровь твоего единственного я взяла»

(т. е. я отомстила за смерть твоего сына).

А сама в дом отца вернулась.

Другие рассказчики этой истории подчеркивают любовь и, главное, верность собаки, оказавшейся настоящим другом человека, в противоположность Касполату, которого низменное чувство зависти к охотничьему таланту Гутмана толкнуло на преступление. Рассказывают, что как только Селан понял, что его хозяин погиб, он бросился на Касполата и задушил его.

Когда хотят сказать о неиссякаемом обилии, то приводят в качестве сравнения «ребро Хамицаевых» («Хæмицати фæрскъæ»). И оно связано с именем охотника — любимца Афсати. Им был Хой из рода Хамицаевых.

Однажды Хой пошел на охоту и выстрелил в тура. Раненый зверь побежал в горы, Хой — за ним. Тур вошел в одну пещеру и скрылся в ней. Хой – за ним. В пещере он увидел женщину. Она спросила его: «Кто ты и откуда, какой ветер тебя занес к нам?» Хой ответил, что пришел за раненым зверем. «Что же ты сделал? Ведь это любимый тур Афсати. Прячься в яму, иначе мой муж тебя убьет».

Хой спрятался. Вскоре пришел Афсати с убитым туром на плечах. В дверях он крикнул: «Чую я запах горского дзигло!» Жена ответила, что он сам принес людской запах, так как был среди людей.

После ужина, когда Афсати был расположен благодушно, жена призналась, что спрятала гостя. Афсати позвал его. Хой понравился ему. И Афсати на прощанье подарил ему турье ребро. Это было чудесное ребро: вечером его мясо съедалось семейством Хамицаевых, а утром ребро обрастало мясом. Так и кормились они готовой дичиной до тех пор, пока однажды одна из женщин в семье не сказала: «Надоело нам есть одно и то же». И мяса стало меньше, а когда она второй раз так сказала, ребро так и осталось голой костью. 

Все это — песни и рассказы о легендарных охотниках, а вот история, которая произошла с реальным знаменитым охотником из сел. Камата Гуйманом Цалкосовым. Его называют лучшим охотником на тура. Если верить 3. А. Ендржеевскому[18], то он убил 500 туров.

Все диву давались его меткому глазу, верной руке, а главное умению по необычайно крутым склонам близко подходить к зверю с заветренной стороны. О нем сложена песня, в которой рассказывается о его доблести, правда, не связанной с охотой.

В 1910 — 1912 гг. Гуйман отправился с гор на плоскость за зерном. Горцам никогда не хватало своего хлеба, и они вынуждены были привозить зерно с равнины. Время было неспокойное, то там, то здесь появлялись шайки грабителей, которые отнимали лошадей, быков, забирали зерно. Выезжать за пределы ущелья было опасно.

Но, как говорят, голод — не тетка. Детей у Гуймана было много и их нужно было кормить. Добрался он до конца ущелья и думает: ехать по нижней дороге безопасней, но дольше; ехать по верхней — опасно, так как она идет по лесу, но быстрее. И он поехал по верхней. Въехал в лес, и вскоре зоркий глаз его заметил впереди между деревьями людей. Бросил он в кусты свое ружье и подъехал ближе. «Пусть прямым будет твой путь, старик», — приветствовали его повстречавшиеся. «Пусть дело ваше будет прямым», — ответил Гуйман.

«Выпряги сам своих быков, старик». Как ни просил Гуйман, чтобы оставили ему быков, неумолимы были бандиты.

«Как же я буду кормить моих детей, это ведь единственные мои быки».

«Вы, горцы, богаты скотом. Те коровы, которые родили этих быков, еще родят тебе подобных», — пошутили насильники.

Сами выпрягли быков и погнали их по лесу. Подождал немного Гуйман, возвратился за своим ружьем и, коротким путем обогнав бандитов, засел в укромном месте у дороги, по которой должны были погнать его быков. Когда приблизились грабители, Гуйман начал по ним стрелять. И ни один выстрел не пропал даром. Взмолились грабители: «Что ты делаешь, ты же уничтожишь нас всей фамилией, оставь хоть одного из нас». «Не волнуйтесь, те матери, которые вас родили, родят еще сыновей, но уж те не придут сюда творить насилие», — ответил Гуйман.

Говорят, что одного он все же оставил, самого младшего, сказав: «Иди и сообщи своим, чтобы приехали за покойниками». А сам впряг своих быков и вернулся домой.

***

Новые селения по Ирафу, новые легенды...

На вершине Уаза всегда светло и солнечно оттого, что там живет дочь Солнца, красавица Агунда. Уаза видна уже с дороги, не доезжая сел. Чикола. Это самая высокая вершина Скалистого хребта в Северной Осетии — высота 3529 м. Она кажется не вершиной, а сказочной башней, поставленной на плоской горе. Плоская часть ее почти всегда окутана облаками, и Уаза как бы висит в воздухе между небом и землей. Трудно бывает оторвать от нее глаза. Поэтому, вероятно, народное воображение поселило на нее сказочную солнцеликую Агунду.

У подножья Салдари-хонх, на левом берегу Ирафа, находятся села Донифарс, Лезгор и Кумбулта. С дороги они не видны. Трудно представить, что на такой высоте, на таких крутых склонах живут люди. Кажется, что здесь лишь парят орлы.

Если проехать километров 10 по дороге, то вы попадете в настоящий этнографический музей: старинные башни, дома с плоскими крышами, царциата (древнейшие могильники), старинные дзуары...

На склонах гор — отары овец. Пастбищной земли здесь много, поэтому много и овец. Неслучайно и особое почитание в этих местах покровителя овец — Фалвара. О нем сложено много сказаний. Мы услышали два из них.

Фалвара считался самым милостивым, добрым из всех святых, он был кроток и тих, никого не обижал. Раньше, когда хотели похвалить человека за добрый нрав, его сравнивали с Фалвара. О смирении его рассказывают следующую легенду.

Однажды Тутыр (покровитель волков) был в гостях у Фалвара. После обеда оба завели речь о том, чье стадо пользуется большей славой. Фалвара сказал, что благодарит бога за то, что он сделал его покровителем овец. Все люди их любят, а боги выбирают себе именно из них жертвенных животных (нивондов). Поэтому он считает себя самым счастливым.

Тутыр сказал, что и он доволен своими волками, но в душе завидовал Фалвара. Подстрекаемый завистью он стал после обеда в шутку бороться с хозяином и как бы невзначай ударил его кулаком в левый глаз. Когда Тутыр стал притворно извиняться, добрый Фалвара обнял его и простил. Однако на Тутыра доброта Фалвара не подействовала и он, вернувшись домой, позвал «Серого» и велел объявить всем волкам, что у Фалвара поврежден левый глаз. С тех пор волки и подкрадываются к стадам с левой стороны. Но ведь и пастухи знают это предание и особенно оберегают свои стада слева.

Фалвара обычно сам следил за овцами, так как очень любил их. Но однажды он поручил овец своему сыну Дзудзуна. И остались в этот день овцы голодными. А случилось это потому, что на вершине Уаза сидела дочь Солнца — солнцеликая Агунда. Ей нужно было семь черкесок, семь пар ноговиц, семь башлыков сшить за один день. И она так спешила, что иголка ее поминутно накалялась. Агунда бросала свою иглу на ледник, чтобы охладить ее.

Когда раскаленная игла падала на ледник, то раздавалось шипение. Овцы Фалвара пугались этого шума и не стояли на одном месте. Вот почему на этот раз они остались голодными.

***

на фото Донифарс до революции

Донифарс похож на неприступную крепость. Географически обособленный, расположенный высоко, у самого подножья горы Уаза, он издавна привлекал внимание путешественников. Они отмечали его особое, по сравнению с другими дигорскими обществами, положение. Так, по словам путешественника А. Штедера, побывавшего в Осетии во второй половине XVIII в., Донифарсское общество содержало в себе черты республиканского государственного устройства. Жители Донифарса, писал он, «в течение нескольких столетий отделились от остальных дигорцев, жили в демократическом государственном устройстве».[19]

Академик Ю. Клапрот, путешествовавший в этих краях в 1807 — 1808 гг., также подчеркивал самостоятельность Донифарса. «Расположенные на левом берегу Уруха Лезгор, Донифарс живут совершенно изолированно от остальных дигорцев, сохранили свою независимость и не были подчинены баделятам, от которых они защищаются в своих укреплениях.[20]

Под «республиканским», «демократическим» устройством, вероятно, нужно подразумевать общество с патриархально-родовым устройством, свободное от феодальной зависимости. Подобные общества управлялись старейшинами.

Одним из старейшин был Есе из рода Кануковых, который сумел организовать борьбу за независимость донифарсского общества от посягательств кабардинского князя Кайтукина Сари-Асланбега в начале XVIII в. Памятником этого события является знаменитая башня Есе, которая и сейчас, как верный страж, возвышается на левом берегу Ирафа. С этой башни хорошо просматриваются все дороги от начала ущелья.

По преданию, задумал кабардинский князь Сари-Асланбег сделать своими данниками соседнее донифарсское общество. Но как? Бывший в гостях у него осетинский алдар Сафарали Караджаев подсказал ему: пошли на пастбище Донифарса Таторс своих быков пасти, а затем объяви эти земли своими, а донифарсцы, которые должны будут пользоваться этим пастбищем, станут твоими данниками. Послал Сари-Асланбек своих двух черных быков на пастбище Таторс, а присматривать за ними, еженедельно давать им соль поручил тому же Сафарали.

Есе Кануков однажды взошел на свою сторожевую башню оглядеть земли Донифарса. Что за чудо? До сих пор он видел одно солнце, а теперь он увидел еще четыре солнца и все со стороны Таторса. «А ну, молодые люди, пойдите на Таторс и взгляните на это чудо поближе». По слову Есе отправились донифарсские молодые люди на Таторс и увидели не четыре солнца, а двух красавцев-быков, четыре рога которых были позолочены. Рассказали они об этом Есе. Догадался Есе: «Ни один зверь, ни одна птица не появлялись на нашей земле до сих пор, а теперь ясно, что кто-то посягает на наше пастбище». Приказал он пригнать их в Донифарс, зарезал и устроил пир «чиргъесана» — в честь начала косьбы.

Узнал Сари-Асланбег о случившемся и решил с войском идти на Донифарс: благо, появился повод для нападения. 

В конце ущелья осел густой туман.

То не густой туман,

А пар от дыхания коней Кайтукина Сари-Асланбега.

Над войском летят черные вороны.

Это не черные вороны,

- А комья земли, которые отлетают из-под копыт коней всадников.

Перед войсками идут три волка с железной пастью.

Это не волки с железной пастью,

Из них средний Кайтукин Сари-Асланбег.

Идет он взять дань с Донифарса.

Остановился отряд кабардинского князя на поляне Мисигон, на земле Донифарса и послал к Есе послов. Они объявили волю князя — собрать в его пользу с донифарсцев дань за семь лет.

На ультиматум князя Есе ответил своим ультиматумом: если князь — добрый гость с добрыми намерениями, то пошлют ему на завтрак чурек с сыром, на обед — мясо с алутоном.[21] Если не так, то заключат его в подвал к Хозиевым вместе с черными свиньями. (Для мусульманина нельзя придумать большего оскорбления!)

Донифарсцы, собравшиеся в башню Есе, окруженные тесным кольцом дружины Кайтукина, танцевали всю ночь при свете четырех горящих поленьев, поставленных на четырех углах башенной крыши; Этим самым ввели в страх дружинников князя. «Что же это за народ, который веселится и не обращает внимания на опасность».

Утром, когда князь, совершив намаз, занимался омовением, раздался выстрел, и разлетелся кумган (кувшин) князя на мелкие кусочки. Сари-Асланбег послал узнать, в него ли целился Есе или в его кумган. На это Есе ответил: «Спросите своего князя, кто больше — он или его кумган?»

Понял князь, что здесь он не поживится данью, а может еще и поплатиться своей жизнью, и приказал седлать коней и скакать к себе домой. Слава о Есе разнеслась далеко... С тех пор никто не приходил в Донифарс за данью.

Между Донифарсом и Лезгором есть местечко с интересным названием «Алдаррезан» — буквально: «место, где вздрогнул князь». Объясняют это название так: когда Сари-Асланбег убегал из Донифарса, то Есе выстрелил в его шапку и сбил ее, а князь вздрогнул от испуга.

Объясняется это название по-иному в сказании «Авсадагти Авсадаг», или в «Сказании Уаза».

В далекие-далекие времена, когда на земле существовали не обычные люди, а великаны, жили на вершине Уаза три брата-великана Карахсе, Авсанбий и Авсадаг. Авсадаг (как и его братья, имел две жены, одну из благородных, другую — работницу) редко бывал дома, он пас табуны коней на Таторсе. Карахсе и Авсанбий узнали от вещей старухи о том, что они должны погибнуть от рук своих племянников, сыновей Авсадага. Поэтому они убивали всякий раз новорожденных сыновей Авсадага. Жена-работница была решительная, смелая. Однажды, когда у обоих жен родились сыновья, работница убежала с ними в Кабарду, чтобы спасти их от гибели. Там она и воспитала двух мальчиков.

Наступило время, когда братья решили узнать кто же их отец, где их родина? Мать обо всем рассказала им: Братья пошли на Таторс познакомиться с отцом. Авсадаг пригласил молодых людей к себе, угостил их. Когда братья достали хлеб, который испекла им мать в дорогу, прослезился Авсадаг, узнал он, что такой хлеб могла испечь только его жена, а эти молодые люди — его дети. Сыновья пообещали старику отомстить за причиненное горе. Но не было у них хороших коней. Авсадаг сказал им, чтобы рано утром они потрясли перед табуном уздечками и те кони, которые выбегут на этот звон, будут самыми лучшими.

Утром братья так и сделали. Однако, каково было их удивление, когда из табуна выбежали два самых невзрачных жеребенка. Но что им оставалось делать? Они поверили отцу и не ошиблись. Вскоре из этих жеребцов получились замечательные кони. Снарядились они в дорогу и отправились. на Уаза, чтобы убить Карахсе и Авсанбия. Услышав о том, что приближаются к ним их племянники, Авсанбий и Карахсе начали бросать в них огромные камни. Эти камни и рассыпаны до сих пор в местности «Ставддорта» (буквально: «Большие камни»). Среди них есть такой камень, на котором отдыхает отара овец в 200 голов. Но ни один камень не попал в братьев.

Тогда Карахсе и Авсанбий сдули с вершины Уаза на дорогу, по которой ехали братья, лавины снега. Сын благородной жены ехал первым, и от этой лавины снега вздрогнул он, как и его конь. Это было в том месте, которое называется «Алдаррезан». Тогда обогнал его сын работницы и грудью коня своего стал прокладывать дорогу в снегу. Доехали они до башни Карахсе и Авсанбия, стали с ними бороться. Долго не могли их осилить. И лишь тогда, когда износилась обувь Карахсе и Авсанбия и они ногами коснулись земли, одолели их два брата.

***

Небольшая книга, которую вы читаете, называется «Вверх по Ирафу». Наверное и об этой реке можно услышать здесь предания...

Прежде всего, какая же река называется Ирафом?

Например, жители села Дзинага и Ногкау называют свою реку Ирафом. Также называют свою реку и жители Стур-Дигоры. Какая же из рек настоящий Ираф?

Стур-дигорцы не хотят быть голословными и подтверждают свою правоту сказанием о том, когда и при каких обстоятельствах появилась река Ираф.

Давным-давно неизвестно откуда пришла в Стур-Дигору чума Емына в образе мужчины. В это время некий Кургосов, житель села, выехал куда-то на своем коне, и в дороге ему повстречался незнакомый человек, который остановил его: «Куда ты едешь, сын Кургосова, ведь я иду к тебе в гости?» «Ну, что же, у нас в доме есть кому тебя принять, так что поезжай, а я скоро вернусь».

Кургосов понял, что это чума в облике человека, и по другой ближней дороге быстро вернулся домой. Он рассказал своим домашним о встрече с Емына и велел запереть все окна, двери, заложить все щели и никого не впускать в дом. В доме, однако, была молодая невестка, которая по обычаю скрывалась от старших и не имела права громко говорить. Она ничего не знала об Емына и, когда он постучался, открыла дверь. Емына вошел, обратился в пар и всех заразил. Кургосовы выбежали наружу и закричали, что у них в доме Емына. Жители, услышав об этом, сбежались в Гъазандону (место игр) — на небольшой луг у Стур-Дигоры. Здесь они решили прибегнуть к помощи святилища Уасгерги, другие предлагали обратиться к святилищу Идауага. Старейший предложил выстрелить из лука, тогда выпущенная стрела укажет жителям безопасное место. Стрела попала в священный ящик Идауага, и все поспешили расположиться около этого дзуара. Емына не мог приблизиться к людям, потому что Идауаг его не пропускал, Емына принимал вид облачка, но Идауаг разгонял его. Емына хотел пробраться к Гъазандону в виде волка, но тут явилось сто собак, которые не подпустили его. Тогда Емына принял вид обрубка соснового дерева, который в ярком пламени приближался к толпе. Он был уже недалеко, когда из горной теснины пробилась река Ираф, которой раньше не было, и в нее скатился тлеющий обрубок. Этот обрубок показывают и поныне на берегу Ирафа, в месте, что напротив Стур-Дигоры.

Когда, же чума миновала, то жители решили: «Станем делать кувд спасителю нашему Идауагу, а праздник назовем Фацбаданта».

Начинался этот праздник зимой, в середине января. Длился он неделю, и в эти дни никто не имел права выехать из села или въехать в него. Если гостя заставал Фацбаданта в ауле, он обязан был ожидать окончания его. Нечто вроде праздничного карантина.

Попавший в Стур-Дигору гость принимал самое активное участие в празднике, который заканчивался общесельским пиром в местечке Гъазандона с пением и танцами.

***

Проехав последний в этом ущелье населенный пункт — сел, Куссу, через 5 — 6 километров попадаешь в красивейший уголок ущелья. Это лоно природы поражает своей чистотой, нетронутостью, своей первозданностью. Перед нами — поляна Мадзаска и окружающие ее леса, водопады, снежные вершины гор — Таймази, Лабода, Тана, Стули.

В прошлом Мадзаска — это большой нихас жителей окрестных сел от Куссу до Моски. Было время, когда отсюда уходили в набег на соседние ущелья.

Дореволюционная история Осетии знает немало случаев взаимных набегов, возглавляемых феодалами различных ущелий. Междоусобные войны и набеги — типичные для народов Кавказа явления раннефеодального периода их жизни.

На фото Куссу 1900-1915г.

Многие авторы, писавшие о горцах, отмечали это явление в их быту. Одни из них видели в горцах воинственных людей, грабителей и насильников.

Другие, напротив, романтизировали горцев, их нравы, их обычаи. Набеги, по мнению этих авторов, вызваны лишь желанием показать свою храбрость, проявить мужество.

«Очень часто, — пишет Марлинский в «Кавказских очерках», — кидается, он (горец) в опасности, очертя голову, без всякой надежды на выгоды, из одной охоты побуйствовать, истратить на ком-нибудь избыток жизненной деятельности, чтобы принести осколок отбитого оружия домой или рану на теле и потом охать под шум поздравительных песен соседей».

И те, и другие авторы не утруждали себя глубоким анализом быта осетин и других горцев. Они описывали то, что лежало на поверхности, — довольно яркое и броское, не заметить которого было нельзя. В их описаниях — субъективное отношение к явлению и субъективное его объяснение.

Да, часты бывали набеги, в которых проявлялось мужество, сноровка, лихость горца. Да, получали за это и поздравительные песни джигиты. Но далеко не из желания побуйствовать или растратить избыток своей энергии совершали горцы набеги.

Набеги имели прежде всего экономическую основу — это был промысел скота и рабов. Рабство, хотя и не было особой общественно-экономической формацией в жизни осетин, но играло все же свою роль в хозяйстве феодалов и существовало вплоть до XIX в. Еще более важным объектом набега являлся скот. Горцы Кавказа, в том числе осетины, не знали денег до появления русских. Скот выполнял функцию денег. Им пользовались не только для пропитания, для изготовления одежды и обуви, им выдавали калым, расплачивались за кровь. Все штрафы уплачивались прежде всего скотом и только частично оружием и медными котлами. Все, что приобреталось у соседних народов, приобреталось путем обмена на скот.

Главную, организаторскую роль в набегах играли феодалы, которым, по словам Коста Хетагурова, «при дележе доставалась львиная доля». Население от этих набегов страдало неимоверно, особенно его беднейшая часть. Если угоняли скот, то у феодала из его многочисленных отар еще оставалось что-то, а у бедняка могли угнать все; часто кормилец семьи погибал во время набега.

В песне «Об алагирской вдове» народ выразил свой протест против набегов, выразил сочувствие к судьбам матерей, которые лишались своих кормильцев.

...Алагирское богатеи решили как-то пойти в богатую скотом Дигорию и пригнать, оттуда большие отары овец и стада быков. Единственный сын бедной вдовы тоже решил пойти с ними. Просит мать своего сына: «Не делай этого, единственная моя опора: кто идет в балц, те оставляют в доме своем двух-трех человек, а у тебя и твой скот останется без хозяина».

Успокаивает сын свою мать, обещает ей своим мужеством добыть лишнюю долю, но мать неумолима. «Не нужна тебе лишняя доля. И твоя собственная доля останется без хозяина. Да и я останусь, плача, рыдая, без кормильца». 

Как говорила мать, так и случилось.

Неудачен был набег на дигорцев,

Произошла битва большая, и ни с чем вернулись алагирцы.

Но с ними не оказалось сына бедной вдовы.

Раненый лежал он у большого камня, оплакивал себя и свою мать, бедную, одинокую:

«Мне ведь мать так говорила:

Неправильным путем приобретенный скот тебе не нужен.

Твой собственный скот останется без хозяина.

Как точно свершились эти слова, нана.

Плача, рыдая, бесприютную я ведь тебя оставлю.

Увидеть бы мне еще раз твое лицо».

Услышал этот плач пастушок и запомнил...

Бедная вдова, не дождавшись своего сына, сплела в рост человека корзину и пошла на поиски его. Дошла она до ущелья Дигорского и однажды услышала песню пастушка. Заподозрила что-то. Попросила она его: «Нана все твои болезни примет на себя, как хорошо ты поешь, спой еще».

«Это не песня, а плач, который я услышал от того, кто лежал у большого камня». Подбежала мать к большому камню, и (пусть враг твой увидит такое!), нашла своего погибшего сына. Принесла его в корзине домой.

А в Мадзаске собирались богатеи дигорские и уходили в балц в соседские ущелья. Однажды решили они пригнать скот. Отправиться бы им в Дарьяльское ущелье, но там отряды русских; в Куртатинское ущелье пойти, но куртатинцы откармливают коней своих жареной кукурузой и поят домашней водой, поэтому не спастись от их погони; в Алагирское что ли ущелье пойти, но там проходы узкие.

Узнали они, что все мужчину-алагирцы из сел. Быз на пиру у соседей, лишь один слепой старик Бутаев остался дома. Обрадованные этой вестью, сели дигорские богатеи на коней и помчались в Быз. В это время молодые женщины села шли по воду. Обрадовались грабители, что нашли их всех вместе. Набросились на них насильники, каждый старался схватить себе рабыню. Побросали женщины свои ведра и рассыпались во все стороны с криком. Прибегает домой молодая невестка Бутаевых. По обычаю предков не может она разговаривать с мужчинами этого рода. Просит маленького мальчика передать слепому дедушке, что беда большая нависла над селом; хватают женщин насильники, угоняют скот всего села.

Встрепенулся старик: «Не время придерживаться нашего обычая, принеси мне винтовку, подведи меня к окну и как только будет появляться всадник-грабитель давай мне знать...» Молодая невестка принесла слепому старику винтовку и давала знать, как только появлялся всадник-грабитель. Метко бил старик, как в молодые годы, не дрогнула его рука. Так были спасены жители села Быз.

В наше время красивейшая поляна Мадзаска на берегу Ирафа собирает, как и в прошлые времена, жителей сел — от Куссу до Моски, но только по другим поводам.

Здесь проходят общественные кувды (пиры) в честь начала пахоты, косьбы или перед уборкой урожая.

***

Харес — великолепное альпийское пастбище. Здесь в летнее время вы соберете богатейший гербарий трав, цветов, не сходя с места. Зеленые травы Хареса — это бархат чистейшего изумрудного цвета

Харес — основное богатство края. Это самый большой летний источник корма для скота не только местного, но и плоскостного населения. Уже в мае тянутся сюда с плоскости колхозные отары овец, коз, стада коров.

Харес — это легендарное пастбище. Издавна враждовали из-за него крестьяне Стур-Дигории и царгасата (высшее сословие в этом горском обществе). Крестьяне видели в Харесе исконно принадлежавшую им землю, царгасата же взимали дань за пользование этим пастбищем. К 70-м годам прошлого века особенно обострились взаимоотношения народа и царгасат.

С 1862 года крестьяне перестали платить царгасатам подати; объясняя это двумя причинами: Харес издавна принадлежит им, коренным жителям, в то время как царгасата — это пришлые люди.

Подать, которую крестьяне платили царгасатам, была лишь вознаграждением за надзор и охрану посевов и стад. Поскольку теперь царгасата переселились с гор на плоскость и перестали охранять стада, устур-дигорцы платить им больше не обязаны.

Пятнадцать лет продолжалась тяжба между народом и феодалами. В 1877 году пролилась кровь на этом пастбище.

Четыре года крестьяне не пропускали на Харес скот царгасат с плоскости и не платили им дани. Наконец для «наведения порядка» в Стур-Дигорию явился пристав Х. М. Кубатиев. О том, что было дальше повествует народное предание.

Кубатиев, в расчете на поддержку царского генерала Эглау, нагло разговаривал со старшими на нихасе: «Глупый народ! Платить вы не хотите, но должны ведь знать, что на этом я вас не оставлю! Лучше вам будет, если добровольно отдадите то, что положено. Не заставляйте обижать себя».

С этими словами, он отправился со своим отрядом на Харес, к пастухам, отбирать из каждой отары скот в пользу царгасат. По дороге он встретился с Цараем Хамицаевым, жителем Одола.

«Я иду к вам, куда же отправляешься?»— крикнул ему Кубатиев. Царай ответил: «Я вернусь обратно и застану тебя».

Царай прибыл в Одола, где проживали Хамицаевы и, говорят, до позднего вечера точил свой кинжал. Мать увидела это и, волнуясь за сына, спросила: почему он, вместо того, чтобы отдохнуть, точит кинжал. «Ой, нана, в наше время кинжал настоящего мужчины должен быть острым», — ответил сын.

Утром Царай отправился в Харес к своим стадам. (В то время все четыре брата жили вместе и Царай, как младший, с племянниками следил за стадами всей семьи). Перед тем, как выйти из дома, он попросил попить хурхдон (сыворотка с водой). Выпил, а остатки вылил на землю со словами: «О хуцау, если я застану Хаджимуссу, творящим беззаконие, то пусть я пролью его кровь, как лью этот хурхдон».

Придя в Харес, Царай узнал, что Кубатиев отобрал лучших баранов из стада Хамицаевых, а племянника его Цаппо избил плетьми за то, что тот стал противиться насилию. Царай погнал овец, отобранных приставом, в свое стадо и сказал Кубатиеву:

«Что мы тебе должны, Кубатиев? За что избиваешь нас? Крови что ли мы должны тебе?»

Пристав приказал молодежи царгасат: «Гоните обратно баранов! Как смеет лаять эта собака?»

Но царгасата не посмели подойти к отарам Царая: «Кто хочет идти дорогой смерти, пусть приблизится ко мне!» — крикнул он.

Тогда Кубатиев выхватил пистолет и направил его на Царая. Но Царай успел вынуть свой кинжал и всадить его в Кубатиева.

Царай перепрыгнул на противоположный берег реки. Река в этом месте глубокая и довольно широкая. Но когда человеку очень нужно, то он, наверное, сможет сделать и то, что в обычных условиях бы не сделал.

Когда Кубатиева повезли на ишаках, то Царай шел неподалеку по лесу и крикнул оттуда: «Эй, поедающие падаль царгасата, охотники хорошие! Хорошую добычу послал вам бог! Как ваша дичь, тощая или жирная? А в следующий раз бог пошлет вам неожиданно две дичи».

После убийства пристава никто уже не смел приезжать в горы за данью. В 1893 году власти вынуждены были освободить крестьян от платы царгасатам. Харес стал достоянием тех, кто жил в горах.

Еще при жизни Царая, как говорят в народе, была сложена о нем песня. А на кувдах старики произносили тост в честь героя.

Рассказанное о Царае — это живые факты, история без прикрас, без вымысла, которую донесли до нас сами участники этого события, многие из которых были живы еще в 40-е годы прошлого века.

Однако народное воображение не оставило героя без поэтических прикрас. В одном из сказаний говорится о Царае, как о молодом, красивом той мужской красотой человеке, которая считается идеалом у горцев. Он был стройный, с крупными глазами, ловкий в движениях, умевший петь и играть на пастушеской свирели.

Жена Кубатиева, не удовлетворенная тем, что Царай подвергся наказанию по закону, хотела сама отомстить за мужа и застрелить узника.

Ей разрешили увидеть Царая в тюрьме. В рукаве платья она спрятала револьвер, чтобы исполнить свое намерение. Но, когда к Кубатиевой вышел Царай, — молодой, красивый, чернобровый,— женщина растерялась, револьвер выпал из рукава и она сказала: «Слава богу, я думала, что мужа убил какой-нибудь ничтожный горец. Я вижу, моего мужа убил настоящий мужчина».

Царай через три месяца умер в тюрьме. По другим преданиям, мстительные Кубатиевы, не сумев сами расправиться со своим кровником, подкупили тюремщика, и он отравил Царая. Братья привезли тело Царая в родное село Одола и похоронили его, положив в могилу свирели, на которых так любил играть герой...

Имя Царая до сих пор живет в песне, в преданиях.

Особенно популярным оно стало в годы революции и гражданской войны. Народ сложил песню о том, как не стало места царгасатам не только на пастбище Харес, но и во всей Осетии — заметались они, куда бы им уехать, кто им укажет дорогу, кто им приготовит съестное на дорогу?

«Не волнуйтесь, царгасата, баделята, не беспокойтесь! Хамицаев Царай приготовил вам припасы на дорогу...»

За народ погиб Царай, и народ не забыл его - создал чудесный памятник — песню.

Царгасата, притесняя народ, пользовались всякими средствами: клеветой, наветами. Для того, чтобы стать сильнее самим, они старались уничтожать лучших людей из народа. Народная память бережно хранит предания об этих героях.

Не менее бережно хранятся и материальные памятники старины, часто совсем непримечательные внешне.

Справа перед въездом в Стур-Дигору, у самой дороги, лежат две плиты. Их называют «Хамицати циртта» (надгробья Хамицаевых). Говорят, они мешали одному из жителей села построить дом, тем не менее было решено изменить план постройки, а надгробья оставить на месте.

С этими плитами связана интересная легенда. В далекие времена, лет триста назад, жил в Стур-Дигории удалой Хамиц Хамицаев. Услышал он, что в Большой Кабарде семь братьев князей Тасолтановых выдают свою единственную сестру Фатимат замуж. Хотя Хамиц был простым дигорцем-адамихатом[22], он все же решил испытать свое счастье. Братья Тасолтановы выдавали свою сестру за того, кто исполнит завещание их отца: будущий зять должен был пригнать сто коней из табуна Кара-ногайского хана. Услышав об этом условии, вернулись ни с чем балкарские бии, осетинские алдары и кабардинские князья, ибо не считали возможным выполнить это условие.

Удалой Хамиц отправился к Кара-ногайскому хану. Радушно встретил его хан. А наутро сказал ему удалой Хамиц: «Прощай, Кара-ногайский хан, сто лучших коней из твоего табуна я угоню». И хотя табунщики знали об этом, но сумел Хамиц пригнать на двор Тасолтановых сто три коня (сто — калым за невесту, а из трех коней — один — подарок матери, другой — за то, что посмел он сам сватать невесту, а это не положено по обычаю, а третий – за ворота Тасолтановых, через которые должна выйти Фатимат). Что оставалось делать Тасолтановым? Выполнил их условие Хамиц, и выдали за него замуж красавицу Фатимат. Зажили они в любви и согласии.

Но завистники-царгасата не находили себе покоя, боялись они того, что возвеличится простой крестьянин благодаря родству с кабардинскими князьями. И оклеветали они Хамица перед братьями Фатимат: Хамиц-де заставляет Фатимат выполнять всю черную работу, одевает же ее в обноски.

Оскорбились братья и решили убить своего зятя, а сестру взять домой. По дороге в Стур-Дигорию повстречали Хамица, который ехал к ним в гости, и убили его выстрелом в спину, а сами поспешили к сестре своей. Остановились на краю села и послали за Фатимат младшего брата. Удивилась Фатимат их приезду: ее муж поехал к братьям в гости, а по дороге они не могли не встретиться, Недоброе чувствовалось в том, что братья не зашли к ней в дом. Спрятала она свои булатные ножницы в рукав платья и вышла к братьям. Как увидели братья свою сестру в башмаках, в камари, в золотых позументах, преданные прислужницы держат ее под руки, помрачнели они, погрустнели. Объявили ей о том, что по навету царгасат убили ее мужа.

Как услышала Фатимат о смерти любимого мужа, в отчаянии схватилась за голову. Прокляла она братьев своих вероломных, а с ними и весь род Тасолтановых: «Пусть в роду вашем мальчик не доживет до возраста жениха, а девушка — до возраста невесты», и с этими словами вонзила ножницы в свою грудь.

Похоронили стур-дигорцы мужа и жену и поставили им надгробные камни. Так разошлись Хамицаевы и Тасолтановы, так, говорят, убирали со своего пути царгасата мужественных, удалых людей из простого народа.

***

На левом берегу Ирафа, около нынешнего Хазнидона, когда-то находилось селение Кет. В наши дни там сохранилось только кладбище.

А когда-то это было оживленное место, здесь жили одни из первых выселенцев из гор, они посмели поселиться вне ущелья, надеясь на собственные силы.

Жили, не жалуясь на свою судьбу, — река, леса, пастбища, хорошая пахотная земля — все, казалось, вело к их благополучию. Время от времени, правда, их тревожили кабардинские князья — приходилось платить им дань

Так, однажды, говорят, прибыл в сопровождении своего отряда кабардинский князь Кайтукин. Он не удовлетворился тем, что кетинцы дали ему жирных коров и быков, лучших коней. Приглянулась ему красивейшая девушка села. Девушка же была сосватана за лучшего в Кете парня — Масу Сеоева. В то время парень был на охоте. Возвращаясь домой, он встретил по дороге Кайтукина с его свитой. Рядом с князем сидела его невеста. Мог ли не понять Масу всего, что случилось в Кете?

Закипела ненависть в душе его, но он нашел силы удержать, ее в себе. Поприветствовал Масу князя и попросил разрешения проводить свою сестру (так он назвал свою невесту). Сопровождавшие князя воины, соревнуясь в беге, очутились далеко от князя. Вот тут и выстрелил в него Масу. Подхватил он. девушку, посадил на своего коня и примчался в Кет с тревожной вестью: «Я убил князя, готовьтесь к защите».

Поняли кетинцы, что несдобровать им — дорого стоила кровь князя в те времена. Несколько лет приходилось им скрываться в лесу, пока тот же Масу не поехал в Моздок и не попросил разрешения переселиться сюда кетинцам.

Прибыл в Кет отряд русских казаков, и в их сопровождении отправились кетинцы в новое место, основали там село, которое назвали Масукау, что дословно означает — село Масу. Произошло это в 1810 году.

Об этом событии сложена песня под названием «Старинная дигорская песня — симд». Исполняли ее часто во время кувдов или свадьбы, танцуя симд. Прошло более полутора, веков, а в народе хорошо помнят предание о кетинцах и, вспоминая их, сравнивают судьбу предков со своей... Были кетинцы — смелые, мужественные, но в те далекие времена не смогли отстоять свое село, свою жизнь, мытарствовали по родным местам.

Ныне свободно и счастливо живется людям в ущельях Осетии, на ее цветущих равнинах. А горы Осетии гостеприимно открыты для тех, кто захочет увидеть их величественную красоту, вдохнуть живительный воздух, напоенный запахом сосны, свежей зелени, услышать старинные предания из жизни ее народа...

 

---

[1] С. М. Киров. Избранные статьи и речи. М., 1957, стр. 75.

[2] К е р м е н и с т ы — члены революционной партии «Кермен», организованной в Северной Осетии в 1917 г. Деятельностью «Кермен» руководила Владикавказская организация большевиков.

[3] СМОИЗО, т. II. Извлечения из персидских сочинений, собранные В. Г. Тизенгаузеном. М-Л., 1941, стр. 181.

[4] Б. И. Иосафат. Путешествие в Тану. Библиотека иностранных писателей о России. СПб., 1936, т. 1 гл. I, стр. 6.

[5] В а х у ш т и. География .Грузии, Тифл., 1904, стр. 153.

[6] Уасгерги (Осет. мифол), — божество, покровительствующее мужчинам

[7] Балц - путешествие, поездка, набег

[8] Дедал – легендарный строитель и художник древней Греции.

[9] Материалы по археологии Кавказа. М., 1888, 1, 58 стр.

[10] Ю. Клапрот. Путешествие по Кавказу и Грузии. Известия СОННИ, т. 12, стр. 237.

[11] К у б а т и е вы — фамилия дигорских баделятов

[12] Перевод А. Гре6нева

[13] Н. Я. Динник. «Путешествие по Дигорни». ЗКОИРГО, кн. XIV, в. 1, 1885, стр. 16. Многочисленные рассказы о зубрах, о способах охоты на них свидетельствуют о том, что когда-то они были «своим» зверем в этих местах. Следы пребывания зубров сохранились и в названии местности «Домбайтта» («Зубры»). Это небольшая балка, расположенная перпендикулярно дороге в нескольких километрах от Ахсинта.

[14] Н. Г. Б е р з е н о в. Газ. «Кавказ», № 2, 1850.

[15] Газ. «Иверия», №188, 1894.

[16] А ф с а т и (осет. мифол.) — патрон охотников, владыка диких зверей

[17] К у й д а р — одна из вершин над сел. Стур-Дигора

[18] 3. А. Ендржеевский «Очерки зверовых охот в Дигории». ж. «Псовая и ружейная охота», 1905, кн. 2, цит. по кн. А. Магометова. «Культура и быт осетинского народах Орджоникидзе, 1968, стр. 114

[19] Осетины во второй половине XVIII в. по наблюдениям путешественника Штедера. Орджоникидзе, 1940, стр. 56.

[20] Ю. Клапрот. Путешествие по Кавказу и Грузии, предпринятое в 1807 — 1808 гг. Известия СОНИИ, т. 12, стр. 220.

[21] А л у т о н — осетинское пиво особой варки: чтобы получить алутон, в полуготовое пиво бросали баранью тушу и варили, пока мясо совершенно не разваривалось.

[22] А д а м и х а т ы — независимое сословие в Дигории