МАЛИЕВ ГЕОРГИЙ ГАДОЕВИЧ[i]
Я знал Георгия Малиева с ученических лет, помню его, как семинариста, ровесника и своего односельчанина; известно, что родители его до 1910 года, т. е. до основания селения Ахсарисара, жили некоторое время в селении Христианском, как временно проживающие, в качестве неполноправных членов Христианского сельского общества. Я не раз встречался с Георгием Малиевым и имел с ним беседы на разные темы; я относился к нему, как и все, кто когда-либо с ним сталкивался, с большой симпатией, как к весьма одаренной и оригинальной личности. У меня в памяти о нем сохранилось ряд неизгладимых воспоминаний. А так как в жизни больших поэтов, — а он, безусловно, был настоящим, одаренным от природы, большим поэтом, — все интересно, то мои воспоминания могут помочь в понимании его, как личности и поэта.
Я не могу вспомнить, при каких обстоятельствах я впервые столкнулся с Георгием, но зато хорошо помню памятные события 1905—1906 гг., которые бурно проходили в родном моем селении Христианском. Известно, что к этим годам в с. Христианском насчитывалось несколько студентов и значительное количество учащихся средних учебных заведений, гимназистов, реалистов и семинаристов. Они все были в той или иной степени вовлечены в бурные революционные события 1905—1906 гг. Средние учебные заведения временно были закрыты, а потому христиановцы, обучавшиеся в средних учебных заведениях Владикавказа, Пятигорска и Ставрополя, а также ардонские семинаристы, оказались у себя дома в родном селении Христианском, которое уже было охвачено революционным брожением. Революционная решимость крестьянства вышла из берегов и была направлена против низовых царских властей (сельского старшины, лесных стражников) и местных землевладельцев, дигорских баделят). Помню один из летних бурных дней 1906 года, когда, охваченные гневом граждане, собравшиеся на сельский общественный сход, двинулись всей массой к церкви, где проходило воскресное богослужение, чтобы отнять у старшины села знак его власти — старшинскую цепь на шее и передать ее новому старшине, избранному самим народом, учителю Амурхану Собиеву; при выходе из церкви старшина Батманов Дрис был окружен со всех сторон сельчанами, от него потребовали добровольной сдачи старшинской цепи, но он ответил категорическим отказом и заявил по-дигорски: «Цепь я получил не от вас и не вам ее отдам» (хецауи рæхис мин сумах нæ равардтайтæ, 'ма 'й сумахæн нæ ратдзæнæн).
Тогда из среды разгневанной и бушующей народной массы худощавый и на вид болезненный Царай Кесаев подскочил к нему и силой сорвал цепь с его шеи; смертельно перепуганного старшину спасли его ноги: он бежал от народной расправы и скрылся в доме богатея Фацбая Такоева и его братьев. Горский дедовский адат о святости и неприкосновенности гонимого и преследуемого в его убежище заставил массу отступить от дома Такоевых; если бы на пути не стал горский адат, то ненавистный народу царский сельский старшина Батманов Дрис поплатился бы жизнью. Разгневанный народ не ограничился одним отнятием старшинской цепи; старшина вырвался живым из рук революционного народа и нашел надежное убежище, и вот тогда-то разбушевавшаяся масса решила отомстить своему угнетателю в другой форме: решили разгромить дом его. Всей массой направились к дому старшины, и дом был разгромлен (крыша, окна, двери).
В этих событиях активное участие принимали учащиеся средних учебных заведений, оказавшиеся дома, а в том числе и Георгий Малиев, ардонский семинарист.
В эти же годы учащиеся средних школ встречались и сходились очень часто, устраивали и собрания; местом встречи обычно бывала старая школа, что рядом с церковью, а по воскресеньям прицерковный сад и двор; одно из таких собраний происходило в одной из классных комнат нижне-квартальной школы; на нем страстно обсуждался вопрос об открытии явочным порядком сельской общественной библиотеки-читальни, а для этого нужны были книги, газеты и журналы. Книги решено было собрать у отдельных граждан села, у которых имелись домашние библиотеки. У нас была своя значительная библиотека, которая составилась из ежегодных приложений к журналу «Нива». Часть книг, с разрешения отца, брат мой Дзаххо и я отдали в организуемую общественную библиотеку. Помещение для нее было найдено бесплатное; я уже всех подробностей не помню, помню только, что библиотека просуществовала недолго; с наступлением реакции и подавлением революции, явочно[ii] открытая библиотека, как революционный, с точки зрения царских властей, очаг, была закрыта: позже она при других обстоятельствах и другими лицами была открыта, но через короткое время по тем же мотивам снова закрыта.[iii]
Георгий Малиев принял активное участие, как в обсуждении вопроса об открытии библиотеки, так и в сборе книг для библиотеки от отдельных граждан села.
С Георгием Малиевым у меня связано и другое воспоминание тех лет. Часто наши разговоры касались осетинского языка в целом, в связи с общим нашим предметом почитания и любви — Коста Хетагуровым, а в частности и дигорского языка, на котором в предреволюционные годы (1902—1903 гг.) впервые появились в печати произведения Блашка Гуржибекова, зачинателя художественной литературы на дигорском языке — «Сахи расугьд», «Дигорон уадзимистс» и «Ждули».
Возникал спор, кто лучше знает дигорский язык и так далее в словарном отношении. Кто-либо из нас называл редкое дигорское слово, а другие должны были объяснить, что оно означает. В этих спорах первенство оставалось всегда за Георгием Малиевым: он называл большое количество редких дигорских слов; он черпал их из своего родного горного дигорского языка и фольклора; часто бывало так, что никто не мог дать объяснение значения слова, и Г. Малиев в таких случаях чаще всех разъяснял нам значение редкого дигорского слова. К сожалению, я не помню всех слов, предлагавшихся нам Г. Малиевым, мои же познания в дигорском языке в то время, несмотря на мою любовь и интерес к устному народному творчеству, были настолько поверхностны, что мне не были еще знакомы такие слова, как «галауан» (башня), «зæппадзæ» (склеп) и др., которые больше были связаны с далекой, отошедшей в прошлое, жизнью наших предков. Знание Г. Малиевым дигорского языка было более глубоким, чем мое, и это возвышало его в моих глазах и 
усиливало мою симпатию к нему.
В течение своих студенческих лет и пребывания в Восточной Сибири (1907—1917 гг.) я был лишен возможнос
ти встреч и личного общения с Георгием Малиевым, но интереса к нему я не терял. Мне известны были отдельные его стихотворения (на дигорском, а больше на русском языках), которые разновременно появлялись на страницах осетинской периодической печати (газеты «Ног цард», «Хабар» и др.), а также его перевод на дигорский язык из Вл. Короленко. Этот перевод был издан в 1914 году Осетинским издательским обществом «Ир» в электро-типографии А. Г. Габисова под названием «Енцег»[iv].
Перевод представляет значительный интерес, а потому попутно, чтобы не возвращаться к нему, я должен несколько остановиться на нем. Прежде всего надо было установить, какое именно произведение Вл. Короленко было переведено Г. Малиевым и названо им по-дигорски «Енцег», что по-русски значит «воспитанник, воспитанница, приемыш». Розыски привели к следующему: Вл. Короленко в период своего проживания в Нижнем Новгороде совершил поездку по Ветлужскому обширному и лесистому краю, где в прошлом в непроходимых лесных чащобах спасались от преследований царских властей русские раскольники в своих скитах и монастырях. Жизнь этих раскольников красочно описана русским писателем П. И. Мельниковым-Печерским в романах «В лесах» и «На горах», который, как царский чиновник, в то же время был, как удостоверяет Вл. Короленко, «жестоким гонителем» этих же раскольников и «разорителем» их скитов и монастырей. Путевые впечатления своей поездки по Ветлуге и Карженцу Вл. Короленко оформил в виде отдельных очерков (I—VIII) и дал им общее название «В пустынных местах» (Из поездки 
по Ветлуге и Керженцу)»[v].
Из восьми очерков внимание Г. Малиева привлек к себе очерк III — «Приемыш», в котором Вл. Короленко воссоздает встреченный им в своих странствиях по Ветлужскому краю незабываемый образ неутешно горюющей матери, потерявшей своего единственного сына в младенческих летах. Образ Неутешной в неизбывном своем горе матери, вместе с которой безвременно состарился от горя и ее муж Степан, вызвал в душе поэта-гуманиста Малиева сочувствие к ней. Образ горюющей матери ему был близок, так как таких матерей, да к тому же вдов, он мог знать и наблюдать в родной ему с детства дигорской народной жизни. Образ русской матери, от горя исходящей в слезах, мог ему напомнить и хорошо знакомый ему образ матери — вдовы пятерых сирот, которой нечем было кормить своих беспомощных детей и которая, чтобы успокоить их ожиданием ужина, варила им, вместо фасо
ли, камни; художественный образ, созданный народным осетинским поэтом Коста Хетагуровым (стихотворение «Сидзæргæс» — «Вдова»). Образ этот, очевидно, преследовал творческое воображение поэта, и он, познакомившись с очерком В. Короленко, решил перевести его на свой материнский дигорский язык, которым он так блистательно владел, и этим, так сказать, избавиться от его преследований. Что писатели таким именно путем часто избавляются от овладевшего их воображением образа, этому в истории литературы есть много примеров.
Для подтверждения я ограничусь только ссылкой на свидетельство одного И.С. Тургенева. Вот что передает Я. Боесен в своих воспоминаниях «Визит к Тургеневу» со слов самого Тургенева: «Когда я заинтересовываюсь каким-либо характером, он овладевает моим умом, он преследует меня днем и ночью, не оставляет меня в покое, пока я от него не отделаюсь. Когда я читаю, он шепчет мне на ухо свое мнение о прочитанном; когда я иду гулять, он высказывает свои суждения обо всем, что бы я ни услышал и ни увидел. Наконец, мне приходится сдаваться — я сажусь и пишу его биографию. Я спрашиваю себя: кто были его отец и мать, что за люди они были, какого рода семью представляли, каковы были их привычки и т. д. Затем я перехожу к истории воспитания моего героя, к его наружности, к местности, где он провел годы, в которые формируется характер. Иногда я иду даже дальше, как, например, это было с Базаровым. Он так завладел мной, что я вел от его имени дневник, в котором он высказывал свое мнение о важнейших текущих вопросах, религиозных, политических и социальных. То же самое я проделал относительно одного из второстепенных характеров в «Накануне»[vi]
Г. Малиев в основу своего перевода положил очерк «Приемыш», но он в то же время использовал и lV очерк под названием: «На Сеже». Перевод Г. Малиева был первым случаем перевода прозаического произведения русского писателя на осетинский язык (точнее: на дигорский), и в этом отношении Г. Малиева можно считать переводчиком-пионером.
Как же Г. Малиев, пионер в переводческом деле, осуществил свой перевод? Анализ перевода, сверка его с русским оригиналом дает такие результаты: Г. Малиев подверг два очерка Вл. Короленко основательной творческой 
переработке; он сохранил название третьего очерка «Приемыш» (по-дигорски: «Енцег»), но из двух очерков он выбрасывал все то, что ему казалось лишним, малопонятным или недоступным осетинскому читателю (целые страницы, целые предложения, отдельные слова), переносил отдельные фразы с одного места на другое, чтобы ярче обрисовать образ матери, взявшей в своем безысходном горе внебрачно рожденную девочку, на которую она перенесла всю свою нерастраченную материнскую любовь; но все-таки она не может забыть своего сыночка, которого она продолжает вспоминать и часто видеть в своем беспокойном и мятежном сне.
Свой перевод Г. Малиев разбил на 3 главы, чего нет в очерке «Приемыш» Вл. Короленко, причем «Приемыш» составил две главы, а «На Сеже» — III главу. Он так сделал потому, что хотел попутно создать полную картину взаимного понимания между матерью и отцом безвременно умершего ребенка. Бросается в глаза и то, что Г. Малиев свой перевод назвал дигорским словом «таус», что в переводе на русский язык означает повесть, повествование, рассказ.
Творчески переработанный перевод двух очерков Вл. Короленко, в особенности же IV очерка, осуществленный Г. Малиевым, производит цельное художественное впечатление; по простоте и совершенству языка он доступен пониманию рядового дигорского читателя, в те времена весьма немногочисленного и мало еще искушенного в чтении художественных произведений русских писателей на родном языке за их пока полным отсутствием. Язык перевода подтверждает то, о чем я уже выше говорил: глубокое и блистательное знание Г. Малиевым своего материнского языка, владения им в совершенстве.
Перевод замечателен и той орфографией, которой Г. Малиев придерживался. В те времена еще не было твердо установленной орфографии осетинского языка в целом, а, в частности, и дигорского. Поэтому в осетинских изданиях поначалу придерживались Шегреновской орфографии, а затем более усовершенствованной Миллеровской; в осетинской орфографии существовал полный разнобой и хаос, которые продолжают иметь место и в настоящее время. В осетинском языке существует фонетический закон, имеющий силу обще-осетинского фонетического закона; он остался вне поля внимания Вс. Миллера, игнорируется он и советскими лингвистами- осетиноведами, и в принятой осетинской орфографии установлено правило, стоящее в полном противоречии с действующим в языке фонетическим законом. Этот закон гласит: осетинский язык не терпит в слове стечения двух глухих звуков, второй в этом случае становится звонким, поэтому Г. Малиев (Ш. Абаев, Д. Бердиев и др. в своих рукописях) руководствуется слухом и последовательно придерживается в своем переводе «Енцег»; вот примеры этого: 'рбакасдæй, фегъусда и т. д.
В этих случаях, в нарушение фонетического закона, в правилах осетинской орфографии установлено написание двух глухих, например: бакастæй, фегьуста и др. Это-то миллеровское написание в основном сохраняется в общепринятых правилах осетинской орфографии.
Должен обратить особое внимание и на то, что Г. Малиев переосмыслил идейную направленность очерков Вл. Короленко. Идея же очерков Вл. Короленко выражена ясно в следующих словах (в конце III очерка): «За окном чирикала какая-то вечерняя пташка, и, казалось, последний луч солнца медлил сходить из избы, золотя белокурую голову ребенка, заливая ярким багрянцем раскрасневшееся лицо поздней красавицы, любовью и болью сердечной завоевавшей себе новое материнство...»[vii]. Подчеркнутые мной двумя чертами слова в переводе опущены.
Я ограничиваюсь этими замечаниями и не вхожу в даль
нейший анализ перевода Г. Малиева, а также в обсуждение того, насколько допустим такой вольный перевод с 
одного языка на другой, носящий явно характер основательной переработки. Перевод заслуживает особого, более детального изучения во всех отношениях. К этому, не боясь преувеличения, можно добавить, что Г. Малиев обладал, с моей точки зрения, всеми данными, которые необходимы высококвалифицированному переводчику, но при всем этом переводческий опыт не лишен и недостатков таких, как буквальный перевод русского текста, например, на стр. 7: «арси къуру къум» («глухой, медвежий угол») и др.
Особо должен отметить, что 1907 год в жизни Георгия Малиева является переломным в том отношении, что он был грубо лишен возможности закончить курс Ардонской духовной семинарии, этой, — при всех ее вопиющих недостатках, — кузницы осетинской дореволюционной интеллигенции. Дело, на основании архивных данных, которые теперь стали доступны, представляется в таком виде: семинаристы всех классов, за исключением V и Vl классов, по взаимной договоренности, предъявили Правлению семинарии категорическое требование об увольнении семинарского эконома некоего Колбасенко «за грубое обращение с семинаристами»[viii].
Это было 10 апреля 1907 года по старому стилю, а 12 апреля уже состоялось заседание педагогического собрания Правления семинарии, на котором был заслушан доклад инспектора семинарии «О происшедших в семинарии 10—12 апреля беспорядках». По этому докладу было принято такое постановление:
«Принимая во внимание крайне возбужденное состояние воспитанников, особенно IV и III классов, грозящее тяжелыми осложнениями в жизни заведения и поэтому требующее самых решительных мер, которые не только восстановили бы порядок в настоящем, но предупредили бы его нарушение и в будущем, — 
удалить из семинарии лиц, наиболее виновных в нынешнем брожении и вызванных ими беспорядках, а для этого IV и III классы до конца учебного года закрыть, всех воспитанников этих классов считать уволенными и выдать им свидетельства об окончании III и П классов, с оценкой их поведения по степени участия в последних беспорядках. Ввиду того, что учебный курс в этих классах почти по всем предметам закончен, тех из них, которые подадут прошения об обратном приеме в семинарию и признаны будут достойными приема, подвергнуть испытаниям для поступления в V и IV классы после летних каникул[ix].
Постановление было направлено на утверждение епархиального епископа, которому Ардонская духовная семинария непосредственно подчинялась.
Епархиальный епископ пожелал встретиться с семинаристами, охваченными волнениями, чтобы воздействовать на них в желательном духовному начальству духе. Такая встреча состоялась 2 мая 1907 г., но она не дала ожидаемых духовной властью результатов; семинаристы продолжали волноваться и настаивать на своих требованиях; и тогда епископ Владикавказской епархии Гедеон утвердил постановление педагогического собрания Правления семинарии о закрытии IV и III классов и об увольнении всех учеников этих классов из семинарии[x].
Делу был придан политический характер; в него вмешались представители Терской областной власти, в лице начальника области, начальника Владикавказского (Осетинского) округа, пристава 3 участка и старшины Ардонского селения, а, кроме того, еще и представители Терской областной жандармской власти.
Терская областная администрация не забыла революционного брожения среди семинаристов в 1905 году и аттестовала Ардонскую семинарию перед епархиальным епископом и прокурором Святейшего Синода Победоносцевым, — этим верным псам царизма и столпам реакции, — как рассадник революции, а не как учебное заведение, готовящее нужные и преданные царизму кадры (попов, чиновников и т. д.). Епархиальный епископ и правление семинарии заявили по этому поводу даже «протест», их поддержал ревизор Учебного комитета Св. Синода Острогорский[xi].
IV и III классы, — Малиев Георгий состоял учеником III класса, — были признаны мятежниками. Обратный прием в соответствующий класс (V и IV) был обусловлен жестоким условием, прежде всего, благопристойного, с точки зрения семинарского начальства, поведения и сдачи экзаменов осенью. Все уволенные ученики, почти без исключения, подали заявления об обратном приеме в семинарию со сдачей экзаменов по предметам преподавания того класса, в котором каждый из них состоял до своего увольнения. Среди этих семинаристов была проведена жесткая чистка, остальные были допущены до экзаменов. Был допущен к экзаменам и Георгий Малиев, но на экзаменах он провалился; ему предстояло второгодничество в III классе, этого он не хотел, а потому просил ректора семинарии об условном приеме — переводе в IV масс. Он подал сентября 1907 года на имя ректора семинарии весьма характерное для него заявление следующего содержания, именуя при этом себя бывшим учеником III класса Ардонской семинарии (тогда носившей название Александровской миссионерской духовной семинарии):
«Ввиду того, что по причине крайне бедного положения ни в коем случае нельзя мне остаться в III классе на второй год, я с величайшей просьбой и с величайшей надеждой обращаюсь к вашему высокопреподобию пропустить меня в следующий IV класс, с условием, что я буду заниматься по всем предметам вполне удачно — в том порука мне бог и совесть!
Если же я не буду соблюдать данного условия — удалить меня из семинарии через месяц. Остаться в lII классе я не в состоянии и не намерен. Возлагаю глубокую надежду на вас, что сочувственно отнесетесь к моему положению и не лишите меня возможности продолжать свое образование под кровом обители этой... Разрешите мою судьбу!»[xii].
Заявление написано характерным для Георгия Малиева почерком и грамотно.
Заявление говорит о безвыходности положения Георгия Малиева, его растерянности и в то же время об его полной житейской неопытности. Жандармы в рясах меньше всего думали о его судьбе; они и предполагать не могли, что перед ними — начинающий поэт божьей милостью, талантливо владеющий своим родным дигорским языком. Они считали его, по его успехам в семинарских науках, человеком весьма посредственных способностей.
Просьба его осталась гласом вопиющего в пустыне. Георгий Малиев остался вне стен семинарии и без каких-либо возможностей продолжать свое образование. В общей сложности, считая год учения в приготовительной школе, Георгий Малиев проучился в Ардонской миссионерской духовной семинарии с августа 1903 года по май 1907 года, т. е. четыре неполных года, и получил свидетельство об окончании им полного курса 2 классов миссионерской семинарии от 7 ноября 1907 года за N 645.1[xiii] С 1907 года по 1917 год, как я уже говорил выше, я мало встречался с Георгием Малиевым. В течение этих 10 лет он больше проживал в городе Владикавказе, где я его застал при своем возвращении весной 1917 года из Забайкалья на родину. Помню его присутствие на Всеосетинском учительском съезде в июле 1917 года.
Нужда заставляла Георгия Малиева временами устраиваться на службу то в качестве писаря в сел. Ахсарисаре, то учителем начальной школы. Сохранилась фотокарточка осетинских учителей и учительниц тех лет на маевке, среди них легко можно узнать и молодого поэта Георгия Малиева.
Общеизвестно, что Георгий Малиев был одним из организаторов партии «Кермен», что приветственная телеграмма от ее имени на имя Ленина послана за его подписью.
Однако, через некоторое время он вышел из партии, но причина выхода его из партии в точности не известна.
По словам же Георгия Елекоева, старого кермениста, хорошо знавшего всех организаторов партии «Кермен», выход его из партии вызван якобы столкновением с известным большевиком Карамурзой (Кириллом) Кесаевым; при обсуждении какого-то вопроса на партийном собрании Карамурзе Кесаеву якобы не понравилось выступление Г. Малиева, и он как будто его обругал, пригрозив расправой с ним. В ответ на это Георгий Малиев встал и возмущенно заявил якобы так: «Мы боролись против царей и алдаров и свергли их, а теперь явился новый алдар, который диктует всем и в партии в целом, свою волю и угрожает расправой всякому, кто не согласен с ним! Раз такие, как Карамурза Кесаев, будут диктовать партии свою волю, то я не хочу оставаться в такой партии, которая терпит в своих рядах новых алдаров».
Георгий Елекоев уверял меня (летом, незадолго до своей смерти 28 сентября 1962 года), что Георгий Малиев только по этой причине вышел из партии «Кермен». Но, конечно, причина выхода Георгия Малиева из партии кроется глубже: в противоречивости его мировоззрения интеллигента-разночинца, воспитанного на гуманистических идеях русской литературы, не понявшего всей необходимой беспощадности и суровости революции, остроты классовой борьбы, которую он отрицал в условиях Дигории и Осетии в целом. Это видно из его статей: «К статье К. Бутаева»[xiv] и «Историки», а также из всей полемики с К. Бутаевым[xv], «Ворон ворону глаз не клюет»[xvi]. Он не понял и не разделял вследствие противоречивости своего мировоззрения интеллигента-гуманиста революционной решимости дигорских трудящихся, как только они, под руководством партии «Кермен» с оружием в руках выступили против своих вековых угнетателей в лице дигорских баделят, а заодно и против кулаков; их земли были конфискованы и переданы трудовому народу, баделята вместе с тем были изгнаны из Дигории.[xvii] Он, глубоко заблуждаясь, отрицал классовую борьбу и классовую структуру в осетинском обществе, и в этом, по-моему, кроется основная причина его ухода из партии «Кермен», одним из организаторов которой он был.
[i] Губадий аци киунугæ къохфинстæй байзадæй. Мухур си кæскьуддзæггæ.
[ii] Слово встречается только у Губади. У Симона Такоева данная библиотека названа просто общественной.
[iii] См. об этом материалы в Государственном историческом архиве СО АССР. Имеется в архиве специальное дело — переписка об открытии библиотеки-читальни в с. Христианском.
[iv] Полное заглавие таково: Издание Осетинского издательского общества «Ир». Вл. Короленко. Перевод Г. Малиева «Енцег» (Таус). Цена 15 коп. Владикавказ. Электротипография А. Г. Габисова. 1914 г. В переводе 24 страницы. Тираж неизвестен. Нет и других паспортных данных издания.
[v] См. Полное собрание сочинений ВГ. Короленко. Том пятый. Изд. Т-ва А. Ф. Маркса в Петербурге. 1914 г. Приложение к журналу «Нива» на 1914 г., стр. 222—317.
[vi] «И. С. Тургенев в воспоминаниях современников в двух томах». Изд. «Художественная литература». М., 1969. Том второй, стр. 355—356, из воспоминаний Я. Боесена «Визит к Тургеневу». Боесен (Бойзен) Хоялмар Хьорд (1848—1895) — американский писатель, по национальности норвежец.
[vii] Вл. Короленко. Цит., стр. 262
[viii] См. Госархив СО АССР. Архив Ардонской духовной семинарии. Фонд 150, дело 140, лист 140, из протокола Педагогического собрания Правления Ардонской духовной семинарии ТЧ 5 от 12.IV.1907 г. или см. Дзагуров Г. А. «Материалы к словарю осетинских писателей, культурных и политических деятелей», 1967 г., том IV.
[ix] Дзагуров Г. А. — «Материалы к словарю осетинских писателей, культурных и политических деятелей, том lV, 1967 (рукопись), стр. 118 или 141—143, 146—152.
[x] Дзагуров Г. А. — там же, стр. 159—165.
[xi] Дзагуров Гр. А. — «Материалы к словарю» стр. 175-189
[xii]Госархив СО АССР. Архив Ардонской духовной семинарии. Фонд 150, дело 107, лист 142.
[xiii] Госархив СО АССР. Архив Ардонской духовной семинарии, фонд 150, дело 107, лист 145.
[xiv] См. статью в газете «Коммунист», № 96 от 31 июля 1920 года, стр. 2.
[xv]См. в приложении статьи К. Бутаева: «Предпосылки классовой борьбы в Осетии» (в газете «Коммунист» от 27 июля 1920 года.
[xvi]в газете «Коммунист», № 105 от l l августа 1920 года, стр. 2. Подвал
