Я РОДИЛСЯ В ЛЕСКЕНЕ. ЛЕНИНГРАД.
Валерий Таказов.
Часть 16
Учеба на факультете журналистики в завершающий год больше напоминала клуб по интересам, чем последние студенческие волнения перед защитой. Мы настолько привыкли к своим преподавателям, что могли поговорить о жизни, о стране, обо всем. Темы дипломных сочинений определяли по своему желанию. Публичная библиотека (ныне РНБ им. М. Е. Салтыкова-Щедрина) по ходатайству с места учебы разрешала посещение кладовых: Ленинский читальный зал, общий библиографический отдел и стеллажи со множеством каталогов для карточек от любой книги, впущенной со времен царя Гороха. Первая встреча произвела неописуемое впечатление. Уже со входа в зал началась личная экскурсия в мир удивительного: со стен пристально смотрели корифеи, живые боги науки и просвещения. Где-то встречались бюсты римских философов, больше похожих на гладиаторов. За высокими прозрачными рамками лениво смотрелись Брокгауз и Ефрон…
Воспитанный на идеях Ильича, восторгался Ленинским залом и представлял, как молодой Ленин, пока ровный, спокойный, как ангел на стене, садился за стол с зеленой материей и конспектировал мысли великих. Здесь, по-видимому, открыл для себя Робеспьера (Максимилиан Франсуа Мари Исидор де Робеспьер). Мне очень нравился Ленин. Зачитывался им взахлеб. Мечтал у себя дома иметь Полное собрание сочинений томов в 55 томах. Забегая вперед, расскажу историю приобретения ПСС.
Я тогда был на первом курсе аспирантуры и жил на съемной коммунальной квартире на набережного Лейтенанта Шмидта 2, кв.3, с интересным телефонным номером: 218-07- 07. Квартиру взять в аренду тогда было весьма проблематично, но выручал Львиный мостик, на котором собирались бабули, готовые сдать недвижимость. Успеть к такой бабуле тоже счастье, на которое мы с Аланом Караевым, годом раньше, и не рассчитывали. Пришли туда без какой-либо надежды. Просто посмотреть, как говорится. Стоим и глазеем на большую толкучку. Все хотят снять, мало кто – сдать. Через минуты 20, собираясь покинуть эту безнадегу, я вслух произнес фразу, которая означало: «Пошли домой!»: «Мне бы с видом на море!». И тут рядом стоящая женщина скромно произнесла: «А у меня именно на море…». Тут же ее увели поодаль, дабы другие не услышали. Первый этаж с окном на Неву. Объект стал нашим на годы. Хозяйка Таня приезжала за 50 рублями один раз в месяц. Через год, когда я женился, Алан благородно уступил ее молодожёнам.
Так вот, расположение коммуналки было идеальным во всех случаях: факультет, работа для меня- дворника со стажем – все в пешей доступности. Зимой на Среднем проспекте 45, где сегодня «Шоколадница», книжный магазин принимал еще и макулатуру. Моя дворницкая привилегия по этому товару выручала. Занимали очередь с полудня. Авторучкой заносился номер на ладонь, как пароль от сейфа. Сменялись. Возвращались. И ночью также. Холода тогда были нешуточные. Мы разжигали костер у магазина и грелись. Не все успевали утром сдать макулатуру и получить заветную марку- право на покупку очередного тома одного из классиков художественной литературы. Но там не было Ленина.
На углу 8 линии и Большого проспекта долго просуществовала «Старая книга». Я уже был букинистом со стажем, и потому все знали, что, если ПСС вождя появится, звонить надо мне. Позвонили. Не верилось. Бегом туда. Узнал цену. Обратно к себе. Собрал все деньги, что было. Сдал бутылки. Все равно не хватает. Достал новые чешские туфли, которых купил к весне. На Петроградской стороне Большого проспекта был комиссионный магазин, где деньги давали сразу, если товар новый. Вскоре у меня набралась необходимая сумма и я был счастлив. Ленин не поместился в мою дворницкую одноколесную тачку, пришлось сделать еще один рейс. Жена смеялась, а я радовался. Как мало для счастья надо!
Публичная библиотека, всегда полная учеными из разных уголков мира, влюбила в себя с первого дня и до сих остается одним из самых дорогих сердцу зданий Санкт-Петербурга.
Кафедра относилась к своим дипломникам, как к своим близким по крови. Заведовал ею мой земляк, Хазби Сергеевич Булацев, любимец все факультетской публики, известный ученый и сильный шахматист. Отличался тем, что перед началом лекции, с привычной улыбкой на устах позволял себе сделать пару реверансов в адрес аудитории. На экзамен к нему, что на праздник или встречу с друзьями. Это не Бляхман и Грантакин, перед которыми уши синели, губы немели. При ответе по билету так удачно подсказывал, что получить «неуд» было куда сложнее, чем пять баллов. Эту форму приема испытаний навсегда перенял и я.
Борис начал писать диплом под его руководством, а я у Геннадия Васильевича Жиркова (тогда доцента, ныне известного ученого, доктора филологических наук, профессора). Публицистика популярного журналиста царского и советского периодов Георгия Михайловича Цаголова привлекла мое внимание своей разносторонностью: он был настоящим репортером, литератором, экономистом, поэтом. Заметим, что родился ровно годом позже Владимира Ульянова, 22 апреля 1871 года. Во многом у них дороги жизни схожи. Все годы журналистской деятельности подвергался ссылкам, надзору и преследованиям. Удивительно, что в 1939 году умер своей смертью, правда, в нищете. Принимать его на работу было опасно. Многие сторонились великого деятеля и даже неожиданная встреча с ним в маленьком провинциальном городе Орджоникидзе, сулило только проблемы.
Это напомнило Ахурбека Алихановича Магометова (бывшего ректора СОГУ им. К. Л. Хетагурова, ныне Президента университета, известного общественного деятеля, журналиста и писателя) в восьмидесятые годы прошлого века. Казалось бы, времена репрессий остались в истории. Нет. Все братья Магометовы по указке сверху, а точнее Первого секретаря обкома КПСС, Билара Кабалоева, были преданы анафеме, исключая церковность данного понятия. Проблемы свободы слова и смелости в огласке существенных проблем республики, довели его, а также братьев Петра и Юрия, до состояния, когда «изредка нет возможности купить буханку хлеба» (цитата). Также избегали тогда встречи с Ахурбеком многие, кто, спустя несколько лет, в пору его ректорства, даже случайная встреча с ним считалась большей удачей, другие за счастье считали с ним поздороваться. Тогда Магометовы выдержали свой экзамен, хотя, вряд ли могли рассчитывать на положительную оценку в конце испытания.
Открытое лизоблюдство, а точнее «кумиротворение» или «идолофрения» (по В. Войновичу) набирало и продолжает набирать темпы роста в современной России. Вопрос «ты чей…?», не договаривая слово «холоп», скорее комплимент, чем оскорбление. Нам бы всем изредка восстанавливать в памяти происхождение этого заразного явления: «в средние века сановные вельможи давали остатки еды со своих блюд во время пирушки доедать свите. Те набрасывались как пираньи и в буквальном смысле вылизывали блюда. А потом снова и снова в прямом смысле заглядывали в рот своему господину». Стукачество особо проявилось в Осетии в годы репрессий, а подхалимство чуть позже, но до сегодняшнего дня. Времена Губади Дзагурова канули в лето. Как говорил Джабраил Дедегкаев, «раньше и закаты были другие».
Те же «великие помыслы» преследовали отдельных однокурсников. Один пришел к Эдуарду Васильеву Летенкову и спросил, что нужно для того, чтобы отличиться? Ответ от заместителя декана не заставил долго ждать: «Учиться». Второй, мечтающий о приеме в ряды КПСС, твердо присел на тропу дятла и доносил даже то, чего не было вовсе. Правда, и его старания остались вне поля зрения старших как по возрасту, так и по знанию былых профессиональных лет. Пройдут годы, а эта пагубная привычка в нем останется на долгие-долгие годы. Это тот же коронавирус, подкрадывающийся исподтишка.
В поисках литературного творчества Цаголова, считавшегося и тогда народником, явился в архив Северо-Осетинского научного института, в пору тихого, спокойного и весьма интересного человека, Хазби Саввича Черджиева. Фонд Георгия Михайловича оставался недоступным для широкого читателя. Только редкие публикации из многочисленных газет, не могли удовлетворить мое любопытство. Архивариус, женщина властная и быстрая, отвечала строго. На мои допытывающиеся вопросы вдруг вскипела и лицо покрылось розовым цветом. «Сейчас позвоню куда следует, и ты узнаешь с кем дело имеешь!», - громко хлопнув дверьми, оставила меня в подвальном отсеке сырого помещения. Вскоре меня позвал директор, который со свойственной ему интеллигентностью и спокойным тактом общения, понимая меня, но ущемленный в правах (закон есть закон), мы расстались. Рядом была дверь Харума Таказова, заместителя Черджиева. Ушел. На второй день вернулся в Ленинград.
Газетный отдел Публичной библиотеки - это храм, собравший на высоких полках родословную российской журналистики. Публикации «народника» Цаголова, которые на его родине считались государственной тайной, ждали меня не без удовольствия. Нехватка эпистолярного наследия, а также архивных данных из СОНИИ, чувствовались с первой страницы. Между тем, только фонд Цензурного комитета в ЦГИА (СПБ) и тысячи перелистанных полос газет, помогли одолеть нужную высоту: защита состоялась, и дорога в мир практической журналистики была открыта. Многие из нас мечтали остаться в Ленинграде, только не мы с Хозиевым. Нас влекло на родину, ибо это долг наш. Стопку высокопарных выражений можно привести в доказательство, но, главное, это была правдой. Оттуда, где сердце. Кто-то умудрялся быстро оформить загс без какого-либо проявления любви и клятв, типа до гробовой доски. Скорее видели друг друга в гробу и в белых тапочках. Но обстоятельства диктовали поступать вопреки и наперекор. Нас это не касалось напрочь.
День вручения дипломов в Доме журналистов на Невском и клятва по подобию медика Гиппократа на Марсовом поле должны были состояться через две недели. Появилась свобода, которой и так было достаточно, но в новом статусе. Общежитие ходило ходуном. Мы поздравляли друг друга уже который раз. На этаже долго говорили о перспективах с Серегой Архиповым, земляком из Орджоникидзе (Светлая память. Лет пять назад, доцент СОГУ, написавший докторскую… Вышел из обувного магазина и на лестнице остановилось сердце). Так внезапно закончилась жизнь нашего друга, любившего по утрам входить в умывальню в домашнем махровом халате в полоску. Такого одеяния на этаже ни у кого не было. Его невозмутимость и скрытая улыбка! До сих пор как живой, притом, единственный ребенок у родителей. Не раз учился и в Америке, ездил повсюду, а смерть даже не постучалась к кроткой и тишайшей Сереге.
Проходя по коридору, кто угодно и к кому угодно, любой из нас мог зайти в комнаты друзей без спроса. Так и я заглянул к Мунавару Муллочаеву. Дома никого. В шкафу за коробками соды и спичек виднелась бутылка болгарского светлого вина. О, это интересно! С видом барина из соседнего поселка, подошел к ребятам и задал вопрос, от которого и сегодня стыдно: нельзя спрашивать то, на что ответ у тебя автоматом стучится в мозг. «Ребята, может хотите вина?».
Найти у Муни что-то на подобие бутерброда - невозможно. Пусто, как в космосе после уборки. А на сей раз, прямо буржуй недобитый, была халва, прямо как мечта Тенгиза и Казбека Мамукаева. Пока мучился открывать вино, халвы не стало. Это в порядке вещей. Просили ускорить процесс открывания иностранного напитка. Готовы были применить челюсть, но у меня были свои планы. Наконец мой аккурат возымел и разлил страждущим по бокалу. Они пили, а я разводил остатки чая в чайнике с водой из-под крана. И вскоре бутылка вновь засияла фольгой на головке, полная каким-то напитком, точь-в точь по цвету с прежней «Болгарской розой».
На следующий день Мунавар, спросонья и видом обиженного мажора, предстал перед нами. Оказывается, решив воспользоваться отсутствием своей временной возлюбленной, решил пригласить чешку на чашку. Чешка проживала с отлучившейся на неделю в одной комнате, а типа «чашка чая», как замануха, уже вторые сутки дожидалась своей жертвы. Под покровом ночи поднялась на рундеву под звездное небо из оконной рамы. Счастье само привалило, вот оно какое!
Встряхнув недельные крошки со стола, в темпе огненного шара открыл бутылку из своего запасного фонда, разлил два разных по высоте бокала. Ищет халву. Ее нет!! Ищет в другом углу. Тоже.
«Вдруг слышу от нее: «Мунечка, не поняла, это что?». В ту самую секунду: это Валера! Только не пойму, что он опять сотворил, -стал рассказывать Муллочаев. – Растерянный взгляд красавицы не обещал ничего, кроме расстройства нервов и желудочного тракта. Пригубив, понял все. Тысячу извинений и мольба подождать пять минут разнеслись по всему небу и первому корпусу. Бегу вниз, бужу вахтершу, прошу подождать минутки две, бегу на проспект, останавливаю такси, покупаю за последние десять рублей водку. Возвращаюсь, бабуле внизу на ходу обещаю две, вместо одной шоколадки, спотыкаюсь на каком-то этаже, падаю, но бегу. Ну, наконец-то, я открываю комнату, птичка моя сидит и ждет своего рыцаря лестничных перин и друга одного из самых хитрых дигорцев! – в это время посмотрел на меня, еле сдерживая гримасу. Жалости почему-то не испытывая, я попросил огласить развязку.
- И что дальше? - взбодрился веселый Юсеф из Йемена.
- Налил по стопочке, протирая лоб. И тут такое: она своим соловьиным голосочком выдала: Муничка, ты что, я водку сроду не пила». Сказала, главное, без акцента. Вечер был обломан на мелкие кусочки халвы, оставшиеся после вашего нашествия», -произнес наш таджикский брат и сват, отчетливо сознавая, что предъява не даст ни малейшего результата.
Мы вновь смеялись, что жизнь удалась. Особенно в тот момент, когда из куртки Муни показалась ночная водка неизвестного таксиста. Я поспешил на рабочую смену, а потому продолжение банкета осталось на совести творчески настроенных молодых людей, находящихся на стадии взлета помыслов и обретения своего Я.
