24 апреля в 15:00 в Национальной Научной библиотеке РСО-Алания состоится творческий вечер и презентация книги КАЗБЕКА МАМУКАЕВА. Публикуем предисловие к сборнику стихов, которое написала ЛАРИСА ГЕТОЕВА.
О ПОЭЗИИ КАЗБЕКА МАМУКАЕВА
Передо мной - неопубликованные до сих пор (в значительной части) стихи Казбека Мамукаева, которые произвели впечатление внезапно прояснившегося неба в холодный серый пасмурный день. Если верно, что в языке народа сказывается его национальный характер, то стихи Казбека свидетельствуют о нашем чрезвычайно разнообразном, глубоком характере.
Оказывается, можно, как от аккумулятора, заряжаться родным языком, потому как всё творчество поэта — лирика, прошитая любовью, которая и есть краеугольный камень нашего существования.
Любовь сопряжена с болью и философскими раздумьями, когда автор пишет о своей земле или о родном языке, и это, пожалуй, одна из главных тем его творчества.
Дигорон дзурд ку ‘суа адæгон мин,
Уацæрохс мин ка ратдзæнæй, ка?
Ка мин райсдзæй мæ къох Дигоргоми? —
Нийинæфдзæй æ цирти Блашка...
Если станет для меня чужим дигорское слово,
Кто даст мне святое сияние?
Кто подаст мне руку в Дигории? —
Тяжело вздохнёт в могиле Блашка...
(Здесь и далее мои дословные переводы — Л. Г.)
Десæ æвзаг ку ‘суа мин æнадæ, —
Æрсæтдзæнæй мæ уоди базур...
Ниллæудзæнæй Ирæф æ тæхуадæй, —
Нийинæргъдзæй æ цирти Созур...
Если станет мне неприятен дивный (этот) язык, —
Сломается крыло моей души...
Остановится бурное течение Ирафа, —
Застонет в могиле Созур...
(«Фæдесони зар», «Тревожная песня»)
Потеря языка для поэта равносильна природному катаклизму, бедствию, разрушению духовных связей. Как тут не вспомнить слова Д. С. Лихачёва: «Язык есть самая обильная и прочная связь, соединяющая отжившие, живущие и будущие поколения народа в одно великое, историческое, живое целое».
Ци гъæздуг, ци мæгур дæ,
Ци рагон дæ, ци ‘взонг, —
Зæринмургин — дæ дзурдтæ,
Базургин — дæ иуонг.
Ниллæгутæ-бæрзæндти
Дæ федæнмæ тæхис,
Дæ фæндурæй изæдти
Устур гъазти цæгъдис...
И богатый, и бедный,
И древний, и молодой, —
Златозвучны — твои слова,
Крылат — твой стан.
То низко, то высоко
Летишь в грядущее,
На ангельском пиру
Играешь на лире...
(«Дигорон æвзаг», «Дигорский язык»)
Бросается в глаза употребление антонимов (слов с противоположным значением). Они нужны автору для усиления экспрессии речи, иносказательно показывают непростую судьбу дигорского языка.
Этот приём встречается в стихотворении «Нæ хæзна» («Наше сокровище»):
Ци берæ ‘нцæ æма ци кадавар,
Ци бæрзонд æнцæ ‘ма ци хъазар?
Æнæ уонæй — мæгур гъæздуг авар,
Уони хæццæ — гъæздуг ниллæг цар...
Как их много, насколько их мало,
Как они высоки и как драгоценны?
Без них — беден богатый дом,
А с ними — богат дом с низким потолком...
Фæццудтæн сæумæсарæй цауæни —
Рагон дзурдти дзиндзитæ ‘ссерон...
Пошёл я спозаранку на охоту —
Найти бы мне бисер наших древних слов...
(«Нæ хæзна», «Наше сокровище»)
Здесь важны не только слова, но и энергия рождения слова, энергия звука.
Тема дигорского языка, как высшего дара, звучит во многих стихах, заставляет проникнуться болью за его судьбу.
Автору дорог родной язык и дорого каждое слово, как высшая ценность, ему больно исчезновение даже одного слова. Поэтому он достаёт их из ларца и чудесно нанизывает одно на другое, оживляя и возвращая их нам.
Стихотворение «Рагон дзурдтæ» («Древние слова»):
Хатирæй мин фæууæд — рагон дзурдтæн
Æнæнгъæлти исдæн сæ цагъар, —
Исæфунæй тæрсун нæ налхъуттæн,
Хъазар мин — сæ тафсийнæ, сæ гъар.
Бунæй ахедгæ ‘ма сæрæй есгæ,
Кæмидæр кæд æнцæ мæрзæздухт, —
Уацæ æнцæ мæнæн, тæмæс-дестæ,
Мæ зæрдæн æ имóнауи — тухт...
Простите — для древних слов
Вдруг я стал рабом,
Боюсь исчезновения наших яхонтов,
Драгоценно мне их тепло.
Внизу (в корнях) размножа
ющиеся и наверху собираемые,
Если в каком-то смысле они корявые (грубо сложенные),
Для меня они святые, удивительно-чудесные,
Бережно завёрнутые в нежность моего сердца...
Надо заметить, что под «старыми словами» подразумеваются не историзмы (слова, вышедшие из употребления в связи с исчезновением понятий, которые они обзначают). Это слова, редко употребляемые в жизни, не встречающиеся в бытовой речи, хотя обозначают понятия, довольно знакомые нам. Например:
æрнæ — предел, граница
æскъæрнæг — искра
бæлдæ — мечта, желание
битир — милостыня
дзианум — славный
дзиндзæ — бисер
кетар — смысл
мерæдзой — кочевник
ниннет — цель
сикир — проблеск
кем — зло
и т. д.
Казбек Мамукаев — охранитель и собиратель слов, он просветитель, поскольку открывает нам безграничные сокровища дигорского языка. Есть какие-то сокровенные пределы, в которых язык сохраняется благодаря людям, выполняющим важную миссию сохранения родного слова. Иногда кажется, что автор не подбирает слова, они сами его находят, он воскрешает их к жизни и делится с нами.
Иногда он в отчаянии обращается к Господу, потому что знает: «Бог есть Слово, а Бог поругаем не бывает». Поругаема бывает душа:
О Хуцау, Дæ хъури мæ никкæнæ!
О Хуцау, мæ хъури Дæ кæнун...
Никкæдзос мин кæнæ мæ цъумуртæ,
Кæдзос сифи ниффинсæ Дæ Дзурд,
Ис мæ есæ инод дæлмагуртæй,
Дæ сугъдæгæй раттæ мин еу хъуртт...
О Боже, обними меня!
О Боже, обнимаю тебя...
Пошли мне очищение,
Запиши Своё Слово на чистом листе,
Подними меня из душной преисподней,
Дай мне глоток из Твоей святости...
Национальность — это прежде всего язык, а язык — это социальная ответственность.
Автор предупреждает, обращаясь к современникам:
Цæй, райгъал уо, нæ дзилагæ,
Цæй, расхуайæ дæ галдзанс!..
Уæд де ‘взаг дæмæ нимади,
Уæд хуæрззæфцæ дæ зæрдæн! —
Æ рæуаги кæдимайди
Дзилагæскъуд нæ фæууæн...
Ну, проснись же, современник,
Ну, отбрось свою петлю!..
Пусть твой язык будет у тебя в почёте,
Да будет он сердцу твоему в радость! —
Возможно, благодаря этому
Наш род избежит полного исчезновения.
(«Не ‘взаг», «Наш язык»)
Остро чувствуется в поэте сердечная боль при виде нынешнего состояния в обществе. Действительность проходит через его поэтическое сознание, не радуя его. Он знает, что «разделяющий — одно из имён дьявола», и призывает к единению. Слово «ибилис» («дьявол») не раз будет встречаться в стихах.
Еунæг ку йæй нæ уедагæ,
Хуцаууарзон ба — нæ зеу! —
Еу адæм ан, еу дзилагæ,
Маке нæ кæнæд хæлеу.
Корень ведь у нас — один,
И богоугоден наш зеу (коллективная помощь) —
Один народ мы, один род (одно поколение),
Пусть никто нас не разделяет.
(«Нæ дзилагæ», «Наши современники/ поколение, род»)
Мало у кого такое богатство — два языка. Надо ценить, любить и беречь это. Мы для предков наших — продолжатели, и должны иметь право называться их потомками, быть едиными и только тогда — сильными!
Ниййарауа и уæлтæ, и дæлтæ,
И гъæрæнгтæ, уæлтегътæй нæра
Дигорон зар!.. Ингæнтæй фиддæлтæ
Исистонцæ, кæнгæй нæ цæра!..
Чтобы разнеслась (песня) и ввысь, и вдаль,
Чтобы гремела из оврагов и с вершин
Дигорская песня!.. И предки из могил
Чтобы восстали, возглашая для нас здравие!..
(«Фæззигон зар», «Осенняя песня»)
Только вместе можем мы оба наши языка поднять до небесных порогов, до вершины горы Уаза, убеждает нас поэт.
Арви къæсæрмæ, Уазамæ
Сæ дууей дæр исесæн!..
...Дууæ фазони — не ‘взæгтæ,
Ма къуæрæн сæбæл нæ къах,
Нæ сайнитæ ‘ма не ‘цæгтæ
Ма хæлхъой кæнæнтæ мах.
Два близнеца — наши языки,
Да не спотыкаемся мы об них,
Наши неправды и правды
Пусть не приводят нас в смуту.
(«Дууæ базури», «Два крыла»)
Васо Абаев взывал к нам: «Бью тревогу и взываю: защитим, сохраним наш язык. В каждом доме на стене должен висеть плакат «Здесь говорят на иронском, дигорском!»
Казбек Мамукаев видит главное предназначение поэта в приумножении и сохранении духовного и языкового наследия, национальное в нём первично. Может, поэтому он пишет:
Кæд фиддæлти тауæрæхътæ
Æртумугъ æнцæ мæнбæл?!.
Куд уæззау æй сæ игакæ,
Куд рæуæг æй сæ хурдзин, —
Имисуйнæгти сундакъæ
Куд зин тонæн æй, куд зин?..
Может быть, предания отцов
Окружили меня (собрались во мне)?!.
Как тяжела их метка,
Как легка их сума, —
Нить воспоминаний
Как тяжело рвать, как тяжело?..
(«Борæмæлгъæ кæмæн заруй...», «Для кого поёт соловей...»)
Талант, подкреплённый позицией человека, болеющего за народ, дорогого стоит:
Нæ дæн поэт!
Мæ зæрдæ ку нæ фада
дзурди хъæма,
нæ дæн поэт уалæнгæ.
Нæ дæн поэт,
мæ хъури ку нæ бада
дзилли зинбæл,
дзилли зианбæл —
гъарæнгæ.
Я не поэт!
Если сердце моё не будет рубить
кинжал слова,
я не поэт до тех пор.
Я не поэт,
если моё горло не будет разрывать
за боль народа,
за горе народа
песня-плач
(«Нæ дæн поэт!», «Я не поэт!»)
В чём заключается предназначение поэта? Об этом — в стихотворении «Фудзамана» («Злое время»):
Никъкъуру ‘й, миййаг, мæ цæстæ,
Никкурмæ ‘й, миййаг, мæ гъос?..
Ниффæдес кæнун æррæстæ,
Нæ лæдæргæй, ке ‘й ангъос...
Фуд-замана кæд фæлледздзæй
Хонхи цъасæ-будурæй?..
Кæд мæ зæрдæ дзилли ресæй,
Дзилли хъонцæй туппур æй...
Глаза ли мои оглохли,
Ослепло ли моё ухо?..
Бью тревогу прямо,
Не понимая, кто виновен...
Когда убежит злое время
Из горных щелей, из полей?..
Не сердце ли моё болью народа,
Печалью народа разбухло (переполнилось)...
В стихотворении «Лæхъуæни зар», написанном в ритмике Георгия Малиева и посвящённом ему же, К. Мамукаев мечтает стать бравым юношей, чтобы:
...Уазай æфцæгмæ
Исцæйхезинæ,
Кæнтæй Кæсæгмæ
Зар нилвесинæ.
Изæдти гъазти
Æрцæйгъазинæ,
Сирдони фæндур
Æрæлвасинæ...
Кæми ци феце,
Кæми зæрдхъурмæ, —
Ниссах уиуонцæ
Итинг фæндурмæ.
...На гребень Уаза
Я бы взобрался,
От царства мёртвых до Кабарды
Разлилась бы моя песня.
На пиру ангелов
Я бы загарцевал,
На арфе Сирдона
Я бы заиграл...
И всякий нищий,
И всякий печальный
Были бы зачарованы
Слушая натянутые струны арфы.
Стихи — не просто песня, не просто музыка. Талант — от Бога, это Божья идея, Он даёт ощущение полноты мироздания. Автор признаётся:
Ракурдтон дзурди фарнæ Уæларвæй,
Фæдзахста мин Бæрзонд Сæризæд:
«Сугъдæг Ирæф кæнæд цæстиарфæ,
Æ сугæй дæ рæнгъитæ æхснæд».
Попросил я у Небес благодать слова,
Наставлял меня Ангел-Хранитель:
«Да заговорит тебя священный Ираф,
Своей слезой твои строки омоет».
(«Дзурди арфæ», «Благословение словом»)
В стихотворении «Поэти монолог» («Монолог поэта») Мамукаев поднимается до глубоких философских размышлений о начале начал:
Кæми ‘й райдайæнти райдайæн?
Ци æй кæрæнттæн сæ кæрон?
Кæнæн не ‘нкъардæн къæбæр-сайæн,
фал е ку фестуй æвдодон.
Е æрбансуфуй æнæнгъæлти,
райгæрдуй зæрдæ циргъ синдзау,
райсун мæ къохмæ уæд гæгъæди,
исуй мæ гъуди мæ Хуцау...
Где отыскать начал начало?
Как заглянуть в конец концов?
Мы просим у Судьбы печали —
она является на зов.
Печаль, внезапно нападая,
терзает сердце, и, как Бог,
взмывает мысль и опадает
смятенным строем чёрных строк...
(Перевод Тимура Кибирова)
В стихотворении «Мæ нистауæн» («Моё послание») поэт делится своей болью, отчаянием так искренно и пронзительно, что боль передаётся читателю:
Мæ фидбилиз, мæ хъонц, мæ сау æрхун,
Мæ нистауæн, мæ нез, мæ фæдес, —
Дала-фæндур мæнæн ци ма цæгъдуй,
Æ тæнтæй кæд байзадæй еу гъес?..
Моя беда, моя печаль, моя чёрная тоска,
Моё послание, моя болезнь, моя тревога, —
Что пытается для меня сыграть ещё дала-фандур,
Если осталась у него одна струна?..
А ведь «слово стоит в начале культуры и завершает её, выражает её», — как утверждал Д. С. Лихачёв. Как заставить людей задуматься над вопросами, мучающими душу поэта? Отношение к своему языку — это отношение к самим себе. Даже травинка — и та растёт на корнях!
...Мæ фæззигон рæнгъити кæрвий
Лæдæрсуй дигорон уацæ дзурдтæй.
Нæ мин ес æрæллау уæн, нигъгъос,
Ра ми уадæй будзæу, гъазæнгъолæ, —
Æй царцатæй идзаг хæлинкъос,
Æй гъенцъунтæй мæ уод æмидолæ...
Урожай моих осенних строк
Сочится святыми дигорскими словами.
Не могу остепениться, умолкнуть,
Я стал шутом, предметом насмешек, —
Полна чудес невидимая чаша,
а душа переполнена печалью...
Чего мы ждём от поэзии? Духовного преображения, светлых эмоций, нравственного очищения, которые она способна запустить в душу человека.
В поэзии Казбека Мамукаева не всегда встречаются светлые эмоции. Может быть, потому, что в век внешней красоты и внутренней пустоты трудно найти радость сердца... Когда раскалывается мир, острее всего это чувствует поэт.
Автор настолько страдает от несовершенства общества, что его эмоции передаются читателю.
Ристи синдзæ цæвуй æнæнгъæлти
уоди фæрстæ йе схуайгæ циргъæй...
Шипы боли пронзают внезапно
Стены души своим бьющим остриём...
Или:
Рацох æй хори рохс мæ цæститæй,
кæмидæр и фæсхуæнхтæ цæруй,
мæ цæф уоди кæрдзин æрсæститæ ‘й,
ма ‘й ме ‘рхун дзебæлгæнгæ хуæруй...
Отделился от глаз моих солнечный свет,
живёт где-то за горами,
разломился чурек моей израненной души
и жуёт его неторопливо моя печаль...
В философских стихах поэта много вопросов: Куда идём? Что нас ждёт? Какие мы? Он упирается в вопросы, на которые подчас ни он, ни кто другой ответов не знает.
Нæ цæуис мæ зæрдæмæ, рæстæг, —
дæ незæй дæ тъифсун фулдæр æй.
Цæмæн кæнис æдзох сæлфунæг,
æви стухстæ хъурройти гъæрæй?..
Я смириться не в силах с тобой,
ты не нравишься мне, непогода.
Что ты ноешь, как мнимый больной,
журавлиному крику в угоду?..
(Перевод Тимура Кибирова)
Или:
Кæми æнцæ нæ нур, нæ исонтæ,
Нæ федæн кумæ цæуй, цума...
Где наше настоящее, наши завтра,
Куда всё же уходит наше будущее...
Или:
Цазæ мегъау кæдмæ баддзæй
нæ зæрдити ибилис?
Æ сау марг ни кæдмæ тадздзæй,
кæдмæ кæндзæй ни гириз?..
Доколе, подобно серой туче, будет сидеть
в сердцах наших дьявол?
Доколе он будет вливать в нас свой чёрный яд,
доколе будет издеваться над нами?..
Заканчивается стихотворение риторическим вопросом:
Гæр, æдта нин ибилистæй
раервæзæнтæ нæййес?
Неужели нам от дьяволов
Нет никакого спасения?
Духовная неуспокоенность, доходящая иногда до смятения души, всё же не конечная, потому что мастер слова может осветить тьму:
Гæлдзуй кадæр фæснадмæ æ бæлдитæ,
оххай, кæндзæй татхуалитæ е ‘сон...
Бросает кто-то на обочину дороги мечты,
увы, его завтра разорвётся в клочья...
Или:
Æнæхáйири догæ, ци кæни,
Æрдонáрæг ку ‘ссæй ди мæ уод!..
Мæрдиронхи дæ хуæрзти нигæни,
Фуддæр ка ‘й, ис æй есис бæрзонд...
Злополучное время, что творишь ты,
Ведь до толщины волоса истончилась
из-за тебя моя душа!..
В забвенье хоронишь ты своих лучших,
А никчемных возносишь высоко...
И в то же время:
Ма фæккеуæ, мæ хор, ма фæттæрсæ...
Не пошатнись, моё солнышко, не пугайся... —
потому что надо преодолевать трудности, и самое главное — надо сохранить чистоту души:
...Хуцауæй ци корæн, ци агорæн? —
Фиццагидæр нæ уоди сугъдæг!
...Что мы просим у Господа, о чём к Нему взываем,
Прежде всего — о чистоте души!
Поэт побуждает нас думать о смысле жизни и окружающего мира. Кто сейчас думает о Боге? Откройте стихи К. Мамукаева и вы почувствуете в каждой строке ощущение присутствия Бога, открывающего смысл земного бытия. Мысль поэта устремляется в небо, и в этом пространстве между небом и землёй бьётся его творческая мысль:
О Хуцау, Дæумæ ковун, фæззиннæ,
Банихасæ мæ уоди æрхъез.
Ни ммин тадзæ мæ уоди Дæ уасхæ,
Куд некæд исфудгол уон Дæуæн, —
Мæ над мин рæстæрдæмæ раздахæ,
Дæ надæй мин ма уæд фæккеуæн!..
Господи, молю Тебя, явись,
Затяни трещину моей души.
Даруй душе моей (впрысни в душу мою) Твою клятву,
Чтобы я никогда не стал врагом Твоим, —
Направь меня на путь истинный,
Чтобы не отступил от Твоего пути!..
В стихотворении «Ка нæма райгурдæй...» поэт озвучивает самые главные, святые качества, которыми человек должен дорожить:
Хуцау бал ниффинсæд
Æ китаппи мæ карнæ, —
Æрæрветæд изæд...
Æрфæдзæхсæд Æ Фарнæ...
... Æнидуйгæ ес-бес —
УАРЗТ, ÆУУÆНКÆ, ÆФСÆРМÆ...
Пусть пока напишет Господь
В Своей книге мою карму, —
Ниспошлёт ангела...
Поручит ему доставить Свою благодать...
...Непреходящее состояние (имущество) —
ЛЮБОВЬ, ВЕРУ, СОВЕСТЬ...
Так приближаются по интонации и смыслам стихи поэта к молитве. А иногда это действительно молитва, например, стихотворение «Хуцауæн — табу!»
Он благодарит Всевышнего за наступившее утро, рассвет, за то, что солнце согревает землю, радуга появилась в небе, и душа пробуждается к новому дню:
Мæ уод бабæй æрæскъиттæй,
Хуцауæн — табу!
В стихах о родной земле у К. Мамукаева нет пафоса, есть затаённое тёплое чувство единения с землёй, откуда начиналось его путешествие в жизнь. Генетический код нашей культуры, по-видимому, сыграл роль в создании талантливого поэта:
Мæ зæрдæ мин ма агорæ,
Ес еу рауæн æ дæгъæл:
Мæ уарзон гъæу Сурх-Дигорæ —
Мæ евгъуд æма ме ‘нгъæл...
Не ищи моё сердце,
В одном только месте есть к нему ключ:
Любимое моё село Сурх-Дигора —
Моё завтра, моя надежда...
В стихотворении «Дигори гъæути кадæнгæ» («Сказание о сёлах Дигории») автор перечисляет все сёла Дигорского ущелья, давая им характеристику одним-двумя словами, признаваясь в любви и желая им всевозможных благ. Прекрасное повествование неожиданно обрывается к концу, как удар, и заставляет задуматься... О чём автор? Почему? И промелькнут в памяти страницы нелёгкой жизни этих сёл:
...Уæ уодихуасæ — Ирæф,
Ци кæдзос æй, ци æдзæф,
Ци бæрзонд æй, ци урдуг æй, —
Ци гъæздуг æй цæстисугæй?!.
Эликсир жизни вашей — Ираф,
Как он чист, безукоризнен,
Как высок и как он крут,
Как богат слезами...
В родном Дигорском ущелье поэту дорого всё: и бегущие по небу тучи, и водопады, и река, и ледники:
Ирæфи суг — уоди хуасæ,
мæ цæстисугæй — цæхгун.
Мæ цæфтæ мин банихасæ,
нæ дууей уоди æрхун!..
Ирафа струи — души лекарство,
от слёз моих они солоны.
Исцели мои раны,
Печаль (тоска) обоих наших душ!..
Великолепие Дигорского ущелья, сплетённое трогательной любовью поэта, создаёт образ райского места, в котором, однако, скрыто много тайн. К. Мамукаев дарит нам необыкновенной красоты мир, который он чувствует по-особенному. Для его поэзии характерна активность природы, очеловечение «бездушных» явлений. Поэты ведь создают миры. В его мире всё живое, доброе: вьюга — союзник метели (Бурдæн — тумугъи цæдесон), солнце тучей глаза вытирает (Хор ба мегъæй æ цæстæ сæрфуй), подслеповатая звезда дремлет в небесной печи (арви пеци рæхцуй мæнгæ стъалу), навзрыд плачет гребень горы (ахæй кæуй хонхи тегъæ) и т. д.
Как видим, у поэта ярко выраженное метафорическое мышление. Обилие метафор придаёт выразительность языку автора. Он создаёт их цепочку, как бы останавливая и обозревая явления в их многообразии. Поэт искусно владеет даром говорить с природой.
Никакой перевод не передаст удивительное по красоте описание времён года:
Нæбал буруй калмау хуæргæнасæ,
æ бор деден кæлуй пакъуйау,
ниссугъдæй æ цъæх сифтæр бæласæн,
‘ма рæхцуй цъундæцæстæ куййау.
Æстъалутау кæлунцæ сифтæртæ
фæстаг «ба» ракæнунмæ зæнхæн,
нидæн инæфт кæнуй зæнхи зæрдæ
арвидзаг арви ‘ндури дæргъæн.
Не ползёт уже, как змея, стебель огурца,
его жёлтый цвет осыпается, как перо,
сгорела у дерева его зелёная листва,
и дремлет оно, как прищурившаяся собака.
Как звёзды, падают листья,
чтобы одарить землю последним поцелуем,
тихо вздыхает сердце земли
наполняющей небо радугой...
«Сæрдæ æма Фæззæг» («Лето и Осень»)
Не хочу лишать читателя удовольствия познакомиться с ещё одним описанием осени:
Æрбагоц кодта зæрийнæ фæззæг,
Зæрийнæ фæззæг æнай-æнойти
Æд берæ хузтæ, æд даргъ уарунтæ,
Æд бæзгин тиллæг, æд алли рæзæ...
Æризадæнцæ æхсæрæцъеутæ,
Испаддзах æнцæ уæд сау халæнттæ...
Прилетела золотая осень,
Золотая осень — совершенно неожиданно,
С роскошными картинами, долгими дождями,
С тучным урожаем, разными фруктами...
Остались воробьи,
И стали хозяевами чёрные вороны...
А как меняются авторские интонации и оживляется даже ритмика в стихотворении «Уалдзæг» («Весна»):
Уалдзæг æ цъæх цæстæ,
кæсай, никъолуй, —
хорæй æ къæртрæзтæн
лæфинттæ коруй.
Нискъудтæ ‘нцæ мегътæ
лæфинтти гъарæй, —
цъæх арв и уæлтегътæ
кæсуй дзæгъарæй.
Смотри, весна подмигивает
зелёным глазом,
для подвенечного платья у солнца
просит лучи.
Изорвались все тучи
от тепла лучей, —
голубое небо над гребнем гор
смотрит лысой просинью...
В описании лета мы наслаждаемся роскошью метафор:
И фæсуарун ба Сослани ‘ндурæ,
Æфсæрмигæнгæй, авдхузон къæлæт,
Хатир корæгау, æрайтиндзидæ,
Æрайтиндзидæ Уазай уæлцъонгбæл...
А после дождя (лето) радугу,
Словно смущаясь, семицветную дугу,
Как бы прося прощенья, натягивает,
Натягивает над вершиной Уаза...
Казбеку Мамукаеву очень нравятся вербальные игры. Он жонглирует словами, и это тоже показатель мастерского владения родным языком. У него
...Арви хъуми фæлорс-мæлорс...
...Хори байдзулд — къæлос-мæлос...
...В омуте неба — бледно-мледно...
...Улыбка солнца — криво-мриво...
«Этюд»
Арви бун еу лæгæй,
Халонау — еунæгæй
Фæццæйцудтæн кæугæй,
Фæццæйкудтæн цæугæй...
Под небом единственным человеком,
Как ворон — в одиночестве,
Проходил я плача,
Плакал проходя...
«Фудфун» («Кошмарный сон»)
В детском стихотворении «Насæ æма думгæ» («Тыква и ветер»):
Æрауиндзæг æй бæласæй,
Елхъинатæ ‘й фæндæуй,
Тасæ-уасæ цъасæ насæ,
Налхъут-налтæ си кæлуй.
— Цæппо-думгæ, ма фæлледзæ,
Ба мæ телæ, æнкъард дæн…
Свесилась с дерева,
хочет покачаться,
Извиваясь, дырявая тыква,
Роняет драгоценности свои.
Созревший ветер, не убегай,
Тряхни меня, я в печали...
Конечно, перевод не передаёт динамику, рифмы, омонимичные сочетания, другие изобразительные средства дигорского языка.
Думаю, как расточительны мы, не ценя богатства родного языка, которые на расстоянии вытянутой руки дарят нам поэты, только возьмите, пользуйтесь!
Какой великолепный образ создаёт автор, рассказывая трогательную историю рябины и берёзовой семьи:
Хор фæсцъонгмæ фæллæсуй
Гъузгæ-гъузгæй,
Æ цопæлттæй зинг тæдзуй
И тæкъузгæн.
Æ фæйнæфарс — æд зæнæг
Уорс бæрзитæ,
Майдард и́гон, цæрдбæгънæг,
Æргъæвститæ.
Соцъа и́рдгæ си ‘рцардæй,
Æр си хусгæй, —
Ба сæ тавæ дæ артæй,
О тæкъузгæ!
Солнце ползёт к закату,
Крадучись,
Капают угольки из гроздей
Рябины.
По обе её стороны — вместе с детьми
Белые берёзы,
Совершенно обнажённые, голые,
Озябшие.
Злющий ветер в них поселился,
Прилёгши в них,
Ты согрей их своим огнём,
О рябина!
«Любовь никогда не перестаёт, хотя и пророчества прекратятся, и языки умолкнут, и знание упразднится», — утверждал апостол Павел в своём Послании к Коринфянам.
Любовная лирика Казбека Мамукаева отвечает лучшим канонам мировой лирической поэзии.
Ду мæнæн мæ уалдзæг дæ, мæ сæрдæ,
Æнæ дæу ци адтайнæ, цума?!.
Æхгæд адтæй де ‘рцудмæ мæ зæрдæ,
Нур де ‘дзулдæй игон — æ къума.
Нийитигътай æ дуар мæ зæрдæн ду,
Бауагътай ми дæ уацæ, дæ тафс, —
Дæ цъухæй ниццагъта минзæл фæндур,
Низзардта бараггенæй де ‘нгаст.
Ниррохс æнцæ бæрзæндтæ, æндзæртæ,
Фиццаг хатт фæууидтон сæ цума!..
Ду мæнæн мæ уалдзæг дæ, мæ сæрдæ, —
Æнæ дæу ци адтайнæ? Къурма!..
Ты моя весна, моё лето,
Кем был бы я без тебя?!.
Заперто было моё сердце до тебя,
Ныне от твоей улыбки — открыт его замок.
Распахнула ты дверь моего сердца,
Вдохнула свою святость, тепло, —
Твоими устами заиграла тысячеголосая лира,
Запел властно твой взгляд.
Осветились вершины, низины,
Словно увидел впервые их я!..
Ты — моя осень, ты — моё лето,
— Каким был бы я без тебя? Глухим...
Сколько тепла, любви, нежности в этих строках! А заканчивается послание признанием, вызывающим у нас добрую улыбку:
...Маргъау дæмæ тæхгæ фæццудайнæ,
Дæ рæбун кунæ цæринæ æз!..
...Полетел бы я к тебе птицей,
Если бы не жил рядом с тобой!..
Все стихи адресованы любимой женщине, к которой автор испытывает всепоглощающую нежность, не уменьшающуюся десятилетиями совместной жизни. Кто сказал, что любовь с годами умирает? Глубокое, искреннее чувство становится сильнее, убеждаемся мы, читая любовную лирику поэта:
Æртæфсун дæ цæститæн сæ гъармæ,
Дæ идзулд, лæфийнау — зæриндаг,
Мæ фиццаг уарзт — ме ‘носон, мæ карнæ,
Мæ уæларвон изæд, мæ зæрдтаг.
Исцæфсуй æстъалуйау мæ зæрдæ,
Дæ ирдæй мæ фалдзос ниййирд уй,
Исхонх унцæ тæрфитæ, æндзæртæ,
И уæлцъонггитæй уарзт ивулуй.
Согреваюсь теплом твоих глаз,
Улыбка твоя — золотой луч солнца,
Моя первая любовь — моя вечная карма,
Мой ангел небесный, моё сердце.
Моё сердце загорается, как звезда,
Твоим светом вокруг всё светлеет,
Возвышаются до гор долины, равнины,
Из вершин разливается любовь...
Трогают пронзительной искренностью и глубиной заключительные строки стихотворения:
...Ду мæнæн — мæ бæрзонддæр дзиуарæ,
Мæ нури бон, ме ‘сон, мæ евгъуд.
...Ты — моё самое высшее святилище,
Мой сегодняшний день, грядущий, прошедший.
Поэт признаётся любимой: «Благодаря тебе я золотоголосый, а без тебя — глухонемой», «улыбается солнце твоими глазами», «Я знаю, что я только твой...»
Зæрингъæлæс дæн дæ фæрци,
Дæу æной ба къуæтти дæн...
Дæ цæстæй идзулуй мæмæ хор...
Æз зонун, æрмæстдæр дæхе ке дæн...
Зæрди ресæн нæййес бакæнæнтæ,
Бауорамæнтæ ‘ма æрдæмæнтæ, —
Æрмæстдæр дæ идзулд, дæ кæлæнтæй
Искалдзæнæй, хорау, æрдæфæнтæ...
Из каких сокровенных глубин рождаются строки, напитанные нежностью, светлым восторгом и любовью, трогающие до глубины души?
Тумбул мæйæ — арви зæрдæ,
гъар уадусмау — дæ лигъз дзурд,
æстъалугин гъар изæртæ
ниуазтонцæ нæ идзулд...
Круглый месяц — сердце неба,
Лёгкий ветерок — твоё ласковое слово,
Тёплые звёздные вечера
пили нашу улыбку...
А какие тёплые строки посвящены матери поэта:
Кæд ескæд иссердтон бони радæ,
Кæд бавзурстон хорæн æ гъæрмадæ, —
Фиццагидæр дæу фæрци, мæ Мадæ.
Кæд мæ харæ, ме ‘рхун, мæ фæллади
Ниууох кодтон, инæргъгæ, кæрзхарди, —
Имистон фиццагидæр мæ Мади.
Если я когда-то нашёл радость дня,
Если испытал тепло солнца,
То прежде всего благодаря тебе, моя Мама.
Если в печали, тоске, усталости
Я заохал, застонал на крутом подъёме,
Вспоминал прежде всего мою Маму...
Намеренно, четыре раза повторенная третья строка придаёт стихотворению экспрессию, выделяет главную мысль автора, подчёркивает роль матери в его жизни.
Этот приём (лексический повтор) часто встречается в стихах К. Мамукаева. В стихотворении «Фæдесони зар» он четырежды повторяет значимую для него мысль:
Если станет для меня чужим дигорское слово...
В стихотворении «Кæдмæ?» («Доколе?») слово «кæдмæ» повторяется в каждой строфе, а в стихотворении «Мæ нистауæн» со слова «нæма» начинается каждая строка. В стихотворении «Ка ‘й», построенном на вопросах-ответах, восемь раз повторяется слово «Еу» («Один»).
Поэт умеет вести диалог с дорогими сердцу людьми, в его стихах встают образы героев Нартского эпоса, и кажется, что его ведёт по векам какая-то интуиция. Из прошлого проступают фигуры Урузмага, Задалески Нана, Батраза (сына Хамица), свирели Ацамаза, арфы Сирдона, Коста, Созура Баграева, Блашка Гуржибекова...
Пробираясь в глубину времён, поэт разговаривает с Георгием Малиевым:
Зæронд адтæ? — Нæннæ, æвзонг адтæ,
Уацæ рохс лæвардта дин Ирæф,
Æ билæбæл уигътай уорс дзæнгъатæ,
Йе саста дин де ‘донуг, идæф.
Ты был стар? — О нет, ты был молод,
Святой свет дарил тебе Ираф,
На его берегу собирал горный хрусталь,
Он утолял твою жажду, спасал от духоты...
Про Оскара Гибизова:
Итигъд адтæй алкæд
дæ зæрдæн æ рохс дуар, —
ниууагътай ду арф фæд
нæ йʼарф зæрди, Оскар...
Нивæгонд дин — æрдзæй
æмдзæвгити рохс къуар...
Всегда распахнута была
светлая дверь твоего сердца, —
оставил ты глубокий след
в глубине наших сердец, Оскар...
Природой тебе было предопределено
Создать яркий ряд стихотворений...
С Оскаром у него особая внутренняя связь. Мы наблюдаем много общего в поэзии — и роскошные метафоры, и символику образов, искреннюю боль и обнажённость чувств. В некоторых стихотворениях К. Мамукаева встречаются образы, поражающие оригинальным видением поэта:
Рæхцуй пурх къела мæ колдуармæ...
Дремлет развалившийся стул у моих ворот...
Æртудта мæ гъудий къубулойнæ...
Порвался клубок моих мыслей...
Æз есун мæйи сиуи ниуазæн...
Я беру бокал рога месяца...
Æй ме ‘мдзæвгæ мæнæн дзæгъæл куй...
Мой стих как бродячий пёс...
Ме ‘рхунти бæласæн кæлуй æ зæрийнæ сифтæр...
С дерева моей печали падает золотая листва...
Куд исеса æ саутæ ме ‘рхун...
Чтобы сняла свой траур моя печаль...
Поэт показывает нам роскошество дигорского языка, его неисчерпаемую глубину и фантастические возможности. Он знает могущество родного слова и владеет им с незаурядной силой.
К. Мамукаев известен и как замечательный переводчик. Стихи А. С. Пушкина, С. А. Есенина, В. В. Маяковского, Р. Гамзатова, современных поэтов удивляют лёгкой строкой, точностью мыслей.
В эпический идеал автора входят любовь, доброта, честь, достоинство, смелость, сострадание. Он не спорит, не учит, он излагает свой взгляд на жизнь. Главное для него — духовная составляющая, иногда он становится как бы посредником между миром людей и иными мирами.
Он счастливый человек, потому что у него чистая душа, высокий поэтический талант, и он умеет передавать людям свет своего сердца.
Читателя ждёт много радостей, погружение в тайны дигорского языка. Понятно, что ни одно произведение искусства, тем более поэзию, нельзя «расшифровать», пересказать своими словами.
Но откройте книгу, читатель! И пусть отзовётся ваше сердце, и это станет ещё одним звеном родства в той чудесной цепи духовного единения, которую куёт поэзия
Лариса Гетоева
